Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Финал. Глава 3.

    Вернувшись в Россию, Вл. Соловьев втянулся в полемику с ортодоксальным славянофильством, которая под его пером быстро преобразилась чуть ли не в военную кампанию. В марте 1887 года он читает в Москве лекцию на тему «Славянофильство и русская идея». Соловьева тогда еще считали славянофилом, и на его лекцию съехалась «вся Москва», и аристократическая, и чисто славянофильская. Эффект, который произвел философ своей речью, получился необыкновенный. Соловьев был встречен «шумными рукоплесканиями», а провожден «гробовым и мрачным молчанием». А. Ф. Аксакова, вдова Ивана Сергеевича, воротившись с лекции, вырвала написанное Соловьевым предисловие к очередному тому трудов своего мужа и отослала его философу обратно. Славянофильски настроенная московская публика, похоже, могла еще перенести восхваление Петра I и Пушкина, но никак не папские симпатии Вл. Соловьева. Философ усугубил этот разрыв, написав следующее стихотворное послание Москве:

    Город глупый, город грязный!

    Смесь Каткова и кутьи,

    Царство сплетни неотвязной,

    Скуки, сна, галиматьи.

    Через четыре года после этого опыта Соловьев снова, однако, попытался обратить москвичей в свою веру. В октябре 1891 года он читает еще одну лекцию под названием «Об упадке средневекового миросозерцания». На этот раз она была встречена уже не недоуменным молчанием, а шумным скандалом, после которого Соловьеву запретили читать публичные лекции. Речь философа и публикой, и правительством была воспринята как яростная атака на устои православной веры и русской государственности. «Тут действительно уголовщина», писал по этому поводу А. А. Киреев. К. Леонтьев, ранее очень любивший Соловьева, называет теперь его «сатаной» и требует изгнать из пределов Российской Империи. Потрясенный и огорченный таким приемом, Соловьев тяжело заболевает. «Вы видите, что мне здесь нет житья», с горечью пишет он в это время матери. Оправившись от болезни, Соловьев уезжает в Петербург, с еще более тяжелым чувством к Москве, чем четырьмя годами раньше.

    Как свидетельствует племянник философа, «в Москве Соловьев чувствовал себя последние годы плохо и все более становился петербуржцем. Нравственная тяжесть родного города сливалась для него с климатом Москвы. Он томился вдали от моря, его тянуло на Запад, к Атлантическому океану». В 1889 году Вл. Соловьев пишет: «московский воздух мне вреден: слишком мало сырости и много миазмов». К концу его жизни эти настроения еще усиливаются:

    Не болен я и не печален,

    Хоть вреден мне климат Москвы,

    Он чересчур континентален,

    Здесь нет Галерной и Невы.

    Петербург сливался в сознании Соловьева с Западом, с морем, с мировой ширью; к концу жизни все это снова начинает сильно влечь его к себе. Он называет это чувство «космополитической ностальгией» (Тютчев, как мы помним, именовал его «Herausweh»). «Я страшно жажду Океана и Запада», замечает философ, но отправляется не в Париж, как собирался, а в Египет, через Константинополь и Архипелаг. Позже Соловьев посетил и Европу, где начал работу над своими «Тремя разговорами». Возвратившись в Петербург, ставший для него теперь городом родным и любимым, Соловьев пишет стихотворение «У себя», которое по пронзительному петербургскому чувству можно сопоставить только с мандельштамовским «Я вернулся в мой город»:

    Дождались меня белые ночи

    Над простором густых островов…

    Снова смотрят знакомые очи,

    И мелькает былое без слов.

    Но, несмотря на этот разрыв с Москвой, Владимир Соловьев в начале 1890-х годов еще в чем-то оставался славянофилом. Он верит во вселенскую христианскую миссию России и русского народа, единственного народа в мире, способного отказаться от сознания своей национальной исключительности (в этом тезисе, впрочем, уже скрывалось внутреннее противоречие). В 1890 году Соловьев пишет великолепное стихотворение «Ex oriente lux» («С Востока свет»), в котором громогласно вопрошает Россию, кем она хочет быть, «Востоком Ксеркса иль Христа», восточной деспотией или христианской державой:

    «С Востока свет, с Востока силы!»

    И, к вседержительству готов,

    Ирана царь под Фермопилы

    Нагнал стада своих рабов.

    Но не напрасно Прометея

    Небесный дар Элладе дан.

    Толпы рабов бегут, бледнея

    Пред горстью доблестных граждан.

    И кто ж до Инда и до Ганга

    Стезею славною прошел?

    То македонская фаланга,

    То Рима царственный орел.

    И силой разума и права –

    Всечеловеческих начал –

    Воздвиглась Запада держава,

    И миру Рим единство дал.

    Чего ж еще недоставало?

    Зачем весь мир опять в крови?

    Душа вселенной тосковала

    О духе веры и любви!

    И слово вещее – не ложно,

    И свет с Востока засиял,

    И то, что было невозможно,

    Он возвестил и обещал.

    И разливаяся широко,

    Исполнен знамений и сил,

    Тот свет, исшедший из Востока,

    С Востоком Запад примирил.

    О Русь! в предвиденье высоком

    Ты мыслью гордой занята;

    Каким же хочешь быть Востоком:

    Востоком Ксеркса иль Христа?

    Противопоставление мирного объединения народов и насильственного их завоевания имело давнюю традицию в русской публицистике. Это был обычный мотив у Тютчева, который писал в 1844 году: «Не могла не уясниться действительная причина этих быстрых успехов, этого необычайного расширения России, поразивших вселенную изумлением: сделалось очевидным, что эти мнимые завоевания, эти мнимые насилия были делом самым органическим, какое когда-либо совершалось в истории; что состоялось просто громадное воссоединение». Когда «железный канцлер» Отто Бисмарк как-то заявил, что к национальному единству можно прийти только кровью и железом («durch Blut und Eisen»), Тютчев написал по этому поводу примечательное стихотворение «Два единства»:

    Из переполненной Господним гневом чаши

    Кровь льется через край, и Запад тонет в ней.

    Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши! –

    Славянский мир, сомкнись тесней…

    «Единство, – возвестил оракул наших дней, –

    Быть может спаяно железом лишь и кровью…»

    Но мы попробуем спаять его любовью –

    А там увидим, что прочней…

    Мысль о том, что Россия, в отличие от Запада, стремится не к насилию, а к мирному сплочению народов вокруг нее, похоже, была навязчивой идеей наших мыслителей. О «громадном воссоединении» России почти одинаковыми словами писали и славянофилы, и западники. И. С. Аксаков говорит: «не чрез поглощение славян Россией, но чрез объединение славян силою объединяющего начала, представляемого Россиею, и только Россиею, возможно возрождение Славянского мира». О том же писал и Герцен, утверждая, что «Россия расширяется по другому закону, чем Америка, оттого, что она не колония, не наплыв, не нашествие, а самобытный мир, идущий во все стороны». Владимир Соловьев также долго поддавался этой вдохновенной иллюзии; когда же она все-таки разрушилась в его сознании, он начал проповедовать свою новую точку зрения с такой же силой и энергией, как и предыдущие. Для него ненасильственный путь объединения народов был не столько специфически русским подходом, сколько единственным по-настоящему христианским. Припоминая известное выражение старца Филофея: «Два Рима пали, третий стоит, четвертому не бывать», Соловьев утверждает, что языческий Рим погиб из-за того, что обожествил себя, а не Христа; православная же Византия, «второй Рим», пала потому, что изменила делу Христову и не пожелала сделать его движущим началом своей жизни:

    Когда в растленной Византии

    Остыл Божественный алтарь

    И отреклися от Мессии

    Иерей и князь, народ и царь, –

    Тогда он поднял от Востока

    Народ безвестный и чужой,

    И под орудьем тяжким рока

    Во прах склонился Рим второй.

    Соловьев с ужасом видел, что и Россия, «Третий Рим», повторяет судьбу Византии, принимая христианскую истину на словах, но не пытаясь сообразовать с ней свою жизнь:

    Судьбою павшей Византии

    Мы научиться не хотим,

    И все твердят льстецы России:

    Ты – третий Рим, ты – третий Рим.

    Византийская империя рухнула, когда Константинополь пал под ударами турок. Россию ждет та же участь, только на этот раз «орудьем Божьей кары» должны стать новые «пробудившиеся племена», пришедшие из Юго-Восточной Азии:

    Пусть так! Орудий Божьей кары

    Запас еще не истощен.

    Готовит новые удары

    Рой пробудившихся племен.

    От вод малайских до Алтая

    Вожди с восточных островов

    У стен поникшего Китая

    Собрали тьмы своих полков.

    Как саранча, неисчислимы

    И ненасытны, как она,

    Нездешней силою хранимы,

    Идут на север племена.

    О Русь! забудь былую славу:

    Орел двуглавый сокрушен,

    И желтым детям на забаву

    Даны клочки твоих знамен.

    Смирится в трепете и страхе,

    Кто мог завет любви забыть…

    И третий Рим лежит во прахе,

    А уж четвертому не быть.

    У Владимира Соловьева было совсем особое отношение к азиатским народам. Еще в детстве, в возрасте 12-13 лет, как свидетельствует его биограф, он «с одушевлением доказывал, какую огромную опасность для России и всей Европы представляет в будущем Китай». В более позднем возрасте Соловьев изучает культуру Китая и Японии, следит за политическими событиями на Дальнем Востоке и нередко рассуждает о «желтой опасности». Последнее, предсмертное философское произведение Соловьева, «Три разговора», заканчивается «Краткой повестью об Антихристе»; с большим вдохновением мыслитель описывает в ней, как именно, по его мнению, произойдет вторжение китайцев и японцев в Россию, а затем и установление «нового монгольского ига над Европой». Свою «Повесть» Вл. Соловьев читал на публичной лекции в 1900 году. Русской публике эта лекция показалась совершенным безумием; как пишет С. М. Соловьев, часть слушателей неистово аплодировала оратору, но «Розанов демонстративно свалился со стула», а «газеты наполнились глумлением». Однако пророчества философа, казалось, стали сбываться очень быстро. В Китае началось восстание против европейцев, германский посол в Пекине был убит, и император Вильгельм отправил на Дальний Восток свои войска. Соловьев, восхитившийся речью германского императора по этому поводу, обратился к нему в стихах:

    Наследник меченосной рати!

    Ты верен знамени креста,

    Христов огонь в твоем булате,

    И речь грозящая свята.

    Полно Любовью Божье лоно,

    Оно зовет нас всех равно…

    Но перед пастию дракона

    Ты понял: крест и меч – одно.

    Это стихотворение было написано Соловьевым за месяц до смерти; но и позже, во время своей последней болезни, он старался все еще следить за развитием событий, просил, чтобы ему читали соответствующие телеграммы в газетах, постоянно возвращался в разговорах к тому, что происходит на Дальнем Востоке. Философу казалось, что всемирная история подошла к концу, и он присутствует при последних содроганиях западной цивилизации, которую вскоре сметет натиск желтой расы. В жизнеспособность христианского мира, как западного, так и восточного, он больше не верил, и уже не сомневался, что человечество доживает последние дни перед мировой катастрофой.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...