Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Всемирная славянская империя. Глава 8.

    Положение славянофилов в самом деле было трагическим, это чувствовал не один Иван Аксаков. С одной стороны, их преследовало правительство, очень настороженно относившееся к общественным движениям, даже вполне лояльным внешне. С другой стороны, славянофилам так и не удалось добиться того общественного внимания и признания, которого с легкостью добивались их «заклятые друзья», западники. «Странная судьба русской земли», с горечью писал один из «младших» славянофилов, Ю. Ф. Самарин. «Целые поколения кормятся и вдохновляются Белинским, а Хомякова узнали и оценили пять-шесть человек». И Иван Аксаков говорил, что «имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше» в России. «Нет ни одного учителя гимназии», писал он брату Константину, «ни одного уездного учителя, который бы не был под авторитетом русского западничества, который бы не знал наизусть письма Белинского к Гоголю. И под их руководством воспитываются целые поколения». Скромную известность славянофилов действительно нельзя было даже сравнивать с огромной популярностью западников в русском обществе, особенно у молодежи. Тем не менее именно они, славянофилы, а не западники, сказали в сороковых годах XIX века «новое слово» в русской мысли. П. В. Анненков, петербургский западник из кружка Белинского, писал об этом: «Как бы сомнительна ни казалась идеализация народа, производимая "славянами", какими бы шаткими ни объявлялись основы, на которых они строили свои народные идеалы, – работа "славян" была все-таки чуть ли не единственным делом эпохи, в котором общество наше принимало наибольшее участие и которое победило даже холодность и подозрительность официальных кругов. Работа эта одинаково обольщала всех, позволяя праздновать открытие в недрах русского мира и посреди общей моральной скудости богатого нравственного капитала, достающегося почти задаром. Все чувствовали себя счастливее. Ничего подобного "западники" предложить не могли, у них не было никакой цельной и обработанной политической теоремы, они занимались исследованиями текущих вопросов, критикой и разбором современных явлений и не отваживались на составление чего-либо похожего на идеал гражданского существования при тех материалах, какие им давала и русская и европейская жизнь. Добросовестность "западников" оставляла их с пустыми руками, и понятно, что положительный образ народной политической мудрости, найденный славянофилами, начинал поэтому играть в обществе нашем весьма видную роль».

    В сущности, западники и не могли предложить ничего нового, кроме той программы европеизации России, которую уже осуществляло петербургское правительство в течение почти полутора веков. Им только хотелось ускорить этот процесс, «поторопить историю», перекроив в одно мгновение Российскую Империю по образцу передовых европейских стран. Неудивительно, что у царского правительства эти горячие планы вызывали резкое неприятие; но странно, что советская власть впоследствии, опираясь на идеи славянофилов и заимствуя у них антизападную риторику, при этом неизменно декларировала свою верность только западникам, в первую очередь Белинскому и Герцену. Могли ли представители этих двух главных течений русской мысли вообразить, что их «великий спор» в конце концов разрешится столь причудливым синтезом?

    И в художественном творчестве западники не дали почти ничего, породив одну только замечательную критику. Литературные опыты славянофилов не всегда были удачными, их стихи и поэмы часто выглядели тенденциозно – но все же они совершали художественные открытия, и очень ощутимо воздействовали на культурный процесс в России. Славянофилы соприкоснулись с Пушкиным и Баратынским, заметно повлияли на Лермонтова и Гоголя, художника А. А. Иванова, Достоевского, Толстого, Владимира Соловьева. Особое место в этом ряду занимает Федор Иванович Тютчев.

    Панславистские и антизападнические взгляды Тютчева формировались у него совсем по-иному, чем у московских славянофилов, в первую очередь потому, что жизнь его складывалась очень необычно для деятелей русской культуры. Тютчев родился и вырос в селе Овстуг Брянского уезда, но уже в восемнадцатилетнем возрасте, как мы помним, он оказался за пределами России, в Мюнхене. Здесь, на Западе, в Баварии и Италии, Тютчев провел большую половину жизни, вернувшись на родину уже в сорокалетнем возрасте. Как писал Иван Аксаков, муж дочери Тютчева и первый биограф поэта: «За границей он женился, стал отцом семейства, овдовел, снова женился, оба раза на иностранках. В эти двадцать два года он практически не слышит русской речи. Его первая жена не знала ни слова по-русски, а вторая выучилась русскому языку только по переселении в Россию, собственно, для того, чтобы понимать стихи своего мужа». Несколько краткосрочных визитов в Россию, немногие русские книги, доходившие до Тютчева, да малочисленные и почти случайные публикации стихов в русских журналах, проходившие чаще всего совершенно незамеченными – вот и все духовные и культурные связи поэта с родиной в этот период. И тем не менее именно в это время у Тютчева складывается мировоззрение, которое в некоторых своих чертах, по замечанию того же Аксакова, оказалось даже более славянофильским, чем учение самих славянофилов. Как свидетельствует Ю. Ф. Самарин, когда на одном из московских «жарких препирательств» сороковых годов присутствовал кн. Иван Гагарин, приехавший из Мюнхена, то, слушая Хомякова, он воскликнул: «Je crois entendre Tutcheff!» («мне кажется, я слышу Тютчева!»). Но так как почти никто из присутствовавших имени Тютчева тогда не знал, то на эту реплику и не обратили особого внимания.

    Тютчев вернулся в Россию, когда «великий спор» между славянофилами и западниками был в самом разгаре. Он, однако, так и не влился в ряды славянофильского движения, хотя и часто повторял впоследствии, что ничто не было для него столь плодотворным, как встреча с Хомяковым и его друзьями. Тютчев вообще был очень своеобразным человеком, и многие его поступки трудно понять, если руководствоваться привычной логикой. «Он весь – воплощенный парадокс», писала об отце А. Ф. Тютчева; и в самом деле, из всех действующих лиц золотого века русской культуры большим, чем он, оригиналом, наверное, был только Гоголь.

    Гениальный поэт, Тютчев с поразительным пренебрежением относился своим произведениям, презрительно отзывался о них, называя «бумажным хламом», и как будто совершенно не заботился об их судьбе после написания. Это холодное равнодушие к своим творениям не было у него напускным, как у Пушкина; сплошь и рядом оно приводило к гибели и утрате рукописей, сохранявшихся иногда лишь по чистой случайности. Посылая как-то экземпляр сборника своих стихотворений М. П. Погодину, Тютчев написал на шмуцтитуле:

    Стихов моих вот список безобразный –

    Не заглянув в него, дарю им вас,

    Не совладал с моею ленью праздной,

    Чтобы она хоть вскользь им занялась…

    В наш век стихи живут два-три мгновенья,

    Родились утром, к вечеру умрут…

    О чем же хлопотать? Рука забвенья

    Как раз свершит свой корректурный труд.

    Тютчев здесь ничуть не преувеличивал, когда говорил о своей лени. Для этого оригинального литератора сам физический акт писания был «истинным мучением» и «пыткой», как замечает его жена Эрнестина Федоровна в одном из своих писем. «Его лень поистине ужасает», говорит она в другом письме, «он никогда ничего не пишет; он, можно сказать, ничего не делает». Вместе с тем иногда, охваченный важной для него идеей, Тютчев мог лихорадочно работать, забыв обо всем на свете. Так он писал трактат «Россия и Запад»; но через некоторое время этот порыв иссякал, и Тютчев мог снова годами не обращаться к своему труду. Эрнестина Тютчева говорит о судьбе его трактата: «Что же касается моего мужа, который два месяца назад, казалось, был убежден, что мир обрушится, если он не напишет труд, для которого были подготовлены все материалы – так вот, мой муж вдруг все забросил. Он даже забыл или почти забыл о том, как ему хотелось, чтобы фрагмент его появился в какой-нибудь заграничной газете. Ничто не сравнится с изменчивостью его настроений, и, право же, авторское честолюбие отнюдь ему не свойственно». «Если даже ему и присущ дар политика и литератора, то нет на свете человека, который был бы менее, чем он, пригоден к тому, чтобы воспользоваться этим даром. Эта леность души и тела, эта неспособность подчинить себя каким бы то ни было правилам ни с чем не сравнимы». При этом нельзя сказать, что Тютчеву не хотелось донести свои мысли до читателя; наоборот, он был одержим жгучим желанием высказаться, только далеко не всегда это желание реализовывалось. «Бедняга задыхается от всего, что ему хотелось бы высказать», пишет Эрнестина, «другой постарался бы избавиться от переизбытка мучающих его мыслей статьями в разные газеты, но он так ленив и до такой степени утратил привычку (если она только у него когда- нибудь была!) к систематической работе, что ни на что не годен, кроме обсуждения вопросов вслух».

    И обычная жизнь Тютчева складывалась так же противоречиво, как его литературная деятельность. Оказавшись с юных лет на дипломатической службе, он поначалу только переписывал и оформлял документы, но при этом держался, по свидетельству современников, чуть ли не «русским министром». Вместе с тем он искренне ненавидел свою казенную службу и так пренебрегал ей, что в конце концов был смещен со своей скромной должности. При этом, однако, Тютчев очень дорожил любой возможностью воздействовать на ход внутренней и внешней политики России. Даже во время предсмертной болезни, парализованный и почти ослепший, он жадно следит за новостями, подолгу увлеченно рассуждает о политике, и диктует все новые стихотворения на злободневные темы (одно из них, «Британский леопард», посвященное взаимоотношениям России и Англии, включено в эту Антологию).

    Вместе с тем повседневное поведение Тютчева часто сильно контрастировало с его политическими взглядами, которые он пропагандировал с таким упорством и усердием. Последовательный идеолог православия, утверждавший, что «русско-византийский мир столь древен, что даже сам Рим, сравнительно с ним, представляется нововведением», он в жизни был совершенно равнодушен к религии и исполнял церковные обряды лишь в редчайших случаях. Апологет славянской самобытности, он по-французски говорил лучше, чем по- русски и не способен был и дня прожить без парижской газеты. Один из высших правительственных цензоров, одобрявший крутые меры в отношении либеральной прессы, Тютчев в то же время выступал за свободу печати.* {Чиновником Тютчев также был весьма своеобразным, особенно для николаевского времени. Никакой почтительности к вышестоящим, никакого чувства бюрократической субординации у него не было. Вот в каких выражениях он писал жене о своей службе: «Если бы я не был так нищ, с каким наслаждением я тут же швырнул бы им в лицо содержание, которое они мне выплачивают, и открыто порвал с этим скопищем кретинов, которые, наперекор всему и на развалинах мира, рухнувшего под тяжестью их глупости (это говорится во время Крымской войны – Т. Б.), осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма. Что за отродье, великий Боже!»} Убежденный монархист, автор чеканной формулы «чем народнее самодержавие, тем самодержавнее народ», он мог по рассеянности не узнать в лицо особу царствующей фамилии, да и к самим императорам не выказывал особой почтительности. Известна его гневная и желчная эпиграмма-эпитафия Николаю I:

    Не Богу ты служил и не России,

    Служил лишь суете своей,

    И все дела твои, и добрые и злые, -

    Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

    Ты был не царь, а лицедей.

    И Александр II также не смог угодить Тютчеву; сохранилась едкая острота последнего по его поводу: «когда император разговаривает с умным человеком, у него вид ревматика, стоящего на сквозном ветру». Еще больше доставалось от него представителям правительственных и светских кругов; в его письмах о них мелькают такие выражения, как «скудоумие», «безнадежная глупость», «чудовищная тупость» и «нравственное растление». При этом, однако, Тютчев, аристократ до мозга костей, всю жизнь проводил в придворных салонах и на раутах; он мучительно томился и скучал без этой привычной ему среды. Особенно тяжело ему приходилось в деревне. В русской глуши, даже в своем родовом поместье, Тютчев не мог выдержать и недели; недаром там, в Овстуге, он написал одно из самых странных стихотворений для человека, который, по его собственному признанию, «более всего любил в мире отечество и поэзию»:

    Итак, опять увиделся я с вами,

    Места немилые, хоть и родные,

    Где мыслил я и чувствовал впервые

    И где теперь туманными очами,

    При свете вечереющего дня,

    Мой детский возраст смотрит на меня.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Ах нет, не здесь, не этот край безлюдный

    Был для души моей родимым краем –

    Не здесь расцвел, не здесь был величаем

    Великий праздник молодости чудной.

    Ах, и не в эту землю я сложил

    Все, чем я жил и чем я дорожил!

    Неудивительно, что Тютчев так и не сошелся окончательно со славянофилами; Запад всегда сохранял для него значение не то что второй, а чуть ли даже не первой родины. И сами славянофилы отмечали это: «таких европейских людей у нас перечесть по пальцам», говорил о Тютчеве Киреевский; Иван Аксаков назвал его «чистокровным порождением европеизма». С другой стороны, сам Тютчев тоже никогда особо не стремился полностью сблизиться со славянофилами: характерно, что в своей переписке с И. С. Аксаковым он говорит «ваша вера» или «ваше учение», никогда не называя его своим. Главным расхождением здесь, как всегда, была оценка петровских преобразований; Тютчев отнюдь не разделял отрицательного отношения к ним, которое было так свойственно славянофилам. Нисколько не идеализировал он и патриархальные устои русского крестьянства. Как неоднократно отмечалось в соответствующей литературе, ключевое понятие для историософии Тютчева – «Империя», «Держава», а не «община», как у славянофилов. И все же Тютчева и славянофилов объединяло главное: незыблемое убеждение в «мировом призвании русского народа» и «полном оскудении духовного начала западной цивилизации». Тютчев был настолько убежден, что на Западе вот-вот разразится апокалиптическая катастрофа, которая уничтожит там все живое и мыслящее, что всерьез советовал своему немецкому родственнику «реализовать состояние и переселиться всем домом в Россию», и тем самым «выбраться из крушения, которого Западной Европе совершенно невозможно избежать». Но и тут его противоречивая натура давала о себе знать: почти в это же самое время Эрнестина Тютчева писала из Петербурга тому же Карлу фон Пфеффелю: «Здесь нас преследуют множество затруднений: дороговизна, жестокий климат, бесконечные стремления моего мужа на Запад». Тютчев в самом деле сильно томился в Петербурге. Этот идеолог всемирной роли Российской Империи не мог долго выдержать в императорской столице, и посещая ее, только и ждал той минуты, когда он сможет вернуться в Европу. «Я испытываю не Heimweh, а Herausweh», сказал он как-то кн. И. С. Гагарину в один из таких приездов (не «тоску по родине», а «тоску по чужбине»). Тютчев с огромным трудом переносил бесконечную петербургскую зиму, с ее холодом, мраком и сыростью; его воображение беспрестанно уносилось «туда, туда, на теплый Юг…». Эти чувства выражены во многих его произведениях этого периода; вот как описывается Петербург в замечательном стихотворении, написанном на французском языке:

    Un ciel lourd que la nuit bien avant l'heure assiege,

    Un fleuve, bloc de glace et que l'hiver ternit –

    Et des filets de poussiere de neige

    Tourbillonnent sur des quais de granit…

    Le mer se ferme enfin… et le monde recule,

    Le monde des vivants, orageux, tourmente…

    Et, bercee aux lueurs d'un vague crepuscule,

    Le pole attire a lui sa fidele cite…

    Нависшее небо, до времени охваченное ночью,

    Река, глыбы льда, которые зима лишила красок,

    Струи снежной пыли,

    Обвивающиеся вокруг гранитных набережных…

    Наконец море скрывается… и мир отступает,

    Мир живых, бурный, неистовый…

    И, убаюканный при свете мутных сумерек,

    Полюс влечет к себе свой верный город.

    Но нельзя сказать, что в восприятии Тютчева Петербург здесь отрывался от всей России; наоборот, город, в котором «белеет в мертвенном покое оледенелая река» выступает у него как предельное воплощение края, в котором царит «зима железная», где свет звезд сумрачен, а солнце светит «неохотно и несмело», страны мертвенности, безмолвия и оцепенения. В 1830 году, в один из коротких своих приездов на родину, Тютчев передал эти ощущения в небольшом, но необыкновенно выразительном стихотворении:

    Здесь, где так вяло свод небесный

    На землю тощую глядит, -

    Здесь, погрузившись в сон железный,

    Усталая природа спит…

    Лишь кой-где бледные березы,

    Кустарник мелкий, мох седой,

    Как лихорадочные грезы,

    Смущают мертвенный покой.

    Тютчев часто говорил о том, что он чувствует себя в России очень неуютно; пересекая ее безлюдные равнины, он всегда испытывал мучительное чувство затерянности. Возвращаясь в 1859 году в Петербург из-за границы, он писал из Веймара жене, что не может без ужаса думать о том, что скоро ему придется оказаться в России. В следующем письме, уже из Берлина, поэт сообщает: «Сегодня вечером я окунусь – не в вечность, как повешенные в Англии, но в бесконечность, как путешественники в России». По дороге из Кенигсберга в Петербург Тютчев написал стихотворение «На возвратном пути»:

    Родной ландшафт… Под дымчатым навесом

    Огромной тучи снеговой

    Синеет даль – с ее угрюмым лесом,

    Окутанным осенней мглой…

    Все голо так – и пусто-необъятно

    В однообразии немом…

    Местами лишь просвечивают пятна

    Стоячих вод, покрытых первым льдом.

    Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья –

    Жизнь отошла – и, покорясь судьбе,

    В каком-то забытьи изнеможенья

    Здесь человек лишь снится сам себе.

    Как свет дневной, его тускнеют взоры,

    Не верит он, хоть видел их вчера,

    Что есть края, где радужные горы

    В лазурные глядятся озера…

    Интересно, что Эрнестина Тютчева, старавшаяся разделить культурно-исторические взгляды мужа, но не его повышенную до болезненности восприимчивость, совсем по- другому относилась к русским просторам, несмотря на свое иностранное происхождение. «Я люблю русскую деревню», замечает она в письме к Вяземскому, «эти обширные равнины, вздувающиеся точно широкие морские волны, это беспредельное пространство, которое невозможно охватить взглядом – все это исполнено величия и бесконечной печали. Мой муж погружается здесь в тоску, я же в этой глуши чувствую себя спокойно и безмятежно». Однако, несмотря на всю свою «боязнь открытого пространства», Тютчев, как и другие патриотически настроенные русские, чрезвычайно гордился величиной нашего действительно на удивление обширного государства.* {О том, как русская география отобразилась в русской культуре, можно было бы написать отдельное содержательное исследование; к сожалению, здесь вряд ли есть возможность подробно остановиться на этом вопросе. Напоминание о необъятных русских пространствах – пожалуй, самый устойчивый лейтмотив нашей гражданской и лирической поэзии. Вообще говоря, русские авторы относились к этой теме очень трепетно; наверное, один только Чаадаев подошел к ней легкомысленно, иронически высказавшись, что для того, «чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера».} «Среди этих беспредельных, бескрайних величавых просторов», писал он, «среди обилия широко разлившихся вод, охватывающих и соединяющих весь этот необъятный край, ощущаешь, что именно здесь – колыбель исполина». Но такие высказывания у Тютчева – скорее исключение, чем правило; даже рассуждая об огромной величине Царства Русского, поэт чаще обращает внимание не столько на его бесконечные пространства, которые вызывали у него чувство ужаса, сколько на границы, дававшие успокоительное ощущение замкнутости и оформленности. Но и эти границы раздвигаются у него до совершенно немыслимых пределов:

    Москва, и град Петров, и Константинов град –

    Вот царства русского заветные столицы…

    Но где предел ему? и где его границы –

    На север, на восток, на юг и на закат?

    Грядущим временам их судьбы обличат…

    Семь внутренних морей и семь великих рек…

    От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

    От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…

    Вот царство русское… и не прейдет вовек,

    Как то провидел Дух и Даниил предрек.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...