Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Всемирная славянская империя. Глава 3.

    Горестная мысль Чаадаева, отчаяние, выраженное им в его «Письмах», остались почти незамеченными современниками, больно уязвленными его обвинениями. Между тем мотивы, двигавшие Чаадаевым, были чрезвычайно глубоки и совсем не являлись чем-то случайным и беспочвенным. Чаадаев оказался здесь первооткрывателем, и, обрушив на свою голову весь поток ненависти по этому поводу, он тем самым дал возможность своим продолжателям произносить еще более «горькие истины», но уже без таких ужасных последствий. И эти продолжатели не замедлили появиться. Зрелое творчество Лермонтова (несмотря на то, что по своим воззрениям поэт был близок скорее к славянофилам) часто выглядит чуть ли не как стихотворный вариант работ Чаадаева. Это не значит, что Лермонтов перекладывал русскими стихами французскую публицистику Чаадаева; просто творчество поэта и мыслителя питал некий общий идейный корень. Правда, стихи Лермонтова никогда не вызывали такого яростного возмущения, которое досталось Чаадаеву; прекрасная поэтическая форма, в которую были облечены его идеи, скрадывала их горечь, подслащивала оболочку.

    В бумагах Лермонтова сохранился фрагмент стихотворения, начало которого утрачено. По одному из предположений, оно посвящено Чаадаеву:

    Великий муж! здесь нет награды,

    Достойной доблести твоей!

    Ее на небе сыщут взгляды

    И не найдут среди людей.

    Но беспристрастное преданье

    Твой славный подвиг сохранит,

    И, услыхав твое названье,

    Твой сын душою закипит.

    Свершит блистательную тризну

    Потомок поздний над тобой

    И с непритворною слезой

    Промолвит: «Он любил отчизну!»

    Лермонтов и Чаадаев виделись только однажды, когда они оба присутствовали на именинном обеде в честь Гоголя в Москве. Но в их творчестве оказалось больше сближений, чем в жизни. Знаменитая «Дума» Лермонтова появилась в печати в 1839 году, и произвела, пожалуй, не меньшее впечатление в России, чем «Письмо» Чаадаева, вышедшее тремя годами раньше. Отчаяние Лермонтова было, наверное, еще более глубоким и безнадежным, чем скорбь Чаадаева. Мрачная пропасть, разверзшаяся перед мысленным взором этих двух русских авторов, имела одно и тоже происхождение, но во времена Лермонтова положение дел стало выглядеть окончательно безысходным. Изначальная причина этого трагического надрыва заключалась в том, что западная культура, привитая Петром России, не срасталась с ней и мучительно отторгалась ею. То чувство горечи и пустоты, которое переживали образованные русские в XVIII столетии, еще усилилось в XIX веке. Победа над Наполеоном на какое-то время заглушила эти настроения, озарив русский культурный мир надеждой на то, что теперь положение дел хоть как-нибудь, да переменится. Однако после декабрьской катастрофы 1825 года эти надежды рассеялись, как утренний туман над Невой. Между тем разрыв, разделяющий народную толщу и культуру тончайшего образованного слоя, на глазах превращался в пропасть. Пока был жив Пушкин, духовной широты которого хватало на то, чтобы перекрыть этот провал, объять его края различными гранями своего творчества – это расхождение еще не выглядело столь роковым и фатальным. Но это был первый и последний такой случай в русской культуре: когда Пушкина не стало, разрыв между Россией народной и Россией европеизированной стал окончательно непреодолимым.

    «Русская мысль засветилась во тьме», скажет позднее Бердяев. Было что-то трагическое в одиночестве образованных и мыслящих русских в то время. Русская действительность терзала их своей грубостью и дикостью; но окончательно превратиться в европейцев, изжить в себе всякое народное, национальное начало, они также были не в силах. «Мы стали гражданами мира, но перестали быть гражданами России», сказал Карамзин, и добавил: «Виною Петр». Действительно, именно с Петра начинается это разделение. Петр как бы перевел небольшую часть русских, в первую очередь дворян, в другой исторический возраст, сделав их «гражданами мира» («citoyens du monde») и оторвав от остальной России. Культурное самосознание этой узенькой прослойки получилось крайне своеобразным: оно соединило юную полноту сил, еще нетронутую, нерастраченную творческую мощь, девственную свежесть восприятия, обладание всеми драгоценными сокровищами западной культуры – и при этом горькое ощущение своей никчемности и бесполезности. Это уникальное сочетание и порождало такие произведения, как «Письма» Чаадаева или «Дума» Лермонтова:

    Печально я гляжу на наше поколенье!

    Его грядущее – иль пусто, иль темно,

    Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

    В бездействии состарится оно.

    Богаты мы, едва из колыбели,

    Ошибками отцов и поздним их умом,

    И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

    Как пир на празднике чужом.

    «Пир на чужом празднике» – это великолепная метафора, очень точно передающая то положение, в котором оказался русский культурный мир в ту эпоху. Чуть ниже Лермонтов приводит еще одно, еще более поразительное сравнение:

    Так тощий плод, до времени созрелый,

    Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,

    Висит между цветов, пришлец осиротелый,

    И час их красоты – его паденья час!

    Юная русская культура, только начинающая расцветать, противопоставляется здесь тем плодам, «до времени созрелым», которые начало приносить искусственно привитое Петром европейское просвещение:

    Мы иссушили ум наукою бесплодной,

    Тая завистливо от ближних и друзей

    Надежды лучшие и голос благородный

    Неверием осмеянных страстей.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Толпой угрюмою и скоро позабытой

    Над миром мы пройдем без шума и следа,

    Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

    Ни гением начатого труда.

    И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

    Потомок оскорбит презрительным стихом,

    Насмешкой горькою обманутого сына

    Над промотавшимся отцом.

    Вдохновенная поэтическая форма этого монолога заслоняет от нас то, насколько тяжелым и невыносимым было чувство, породившее его. Россия, жадно припавшая в XVIII столетии к западной культуре, опившаяся ее медвяной влагой, мучительно извергала ее из себя в начале XIX века. После этого ей стало немного легче – как это всегда бывает в таких случаях – и она смогла заново возводить здание своей культуры, уже после Пушкина, Лермонтова и Чаадаева, учитывая их опыт и опираясь на их достижения. Но самим деятелям культуры того поколения пришлось сполна расплатиться за культурный долг тогдашней России перед Западом.

    Незадолго до смерти Лермонтов пишет стихотворение «Листок», в котором он сводит воедино мотивы Востока и Запада и подводит итоги своего существования в этом силовом культурном пространстве. Автобиографический мотив изгнанничества, переданный в излюбленной Лермонтовым аллегорической форме, превращается здесь в бегство от «отчизны суровой». Удивительно, что бегство это происходит на Восток, а не Запад:

    Дубовый листок оторвался от ветки родимой

    И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;

    Засох и увял он от холода, зноя и горя

    И вот, наконец, докатился до Черного моря.

    У Черного моря чинара стоит молодая;

    С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;

    На ветвях зеленых качаются райские птицы;

    Поют они песни про славу морской царь-девицы.

    Здесь вековечный покой, в котором пребывает Восток, уже выступает как вожделенное для странника состояние беспечного блаженства, гармоничного слияния с природой. В более ранних своих стихотворениях Лермонтов скорее пренебрежительно отзывался об этом «бесчувственном» покое; но теперь его герой готов и в этом, совершенно чуждом ему мире искать убежища от своей тоски и одиночества:

    И странник прижался у корня чинары высокой;

    Приюта на время он просит с тоскою глубокой,

    И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,

    До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.

    Один и без цели по свету ношуся давно я,

    Засох я без тени, увял я без сна и покоя.

    Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,

    Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».

    Фраза «до срока созрел я и вырос в отчизне суровой» не зря напоминает о «тощем плоде, до времени созрелом». Одиночество лермонтовского героя в первую очередь связано с оторванностью его от своих корней, в прямом и переносном смысле. Однако новый мир, мир Востока, также не принимает к себе изгнанника:

    «На что мне тебя? – отвечает младая чинара, -

    Ты пылен и желт, и сынам моим свежим не пара.

    Ты много видал – да к чему мне твои небылицы?

    Мой слух утомили давно уж и райские птицы.

    Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!

    Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;

    По небу я ветви раскинула здесь на просторе,

    И корни мои умывает холодное море».
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...