Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Польша и Россия. Глава 18.

    При всей извилистости тех путей, которые проходили деятели культуры того времени, при всем различии их судеб, убеждений, темпераментов, одна общая направленность их движения прослеживается почти во всех случаях. В молодости их взгляды, как правило, были западническими и либеральными, но с течением времени они становились все более и более консервативными и русофильскими. Прошел этот путь и Лермонтов, проживший всего двадцать семь лет. Во многом он сильно подражал Пушкину, и в творчестве (его первые произведения выглядят как мозаика из пушкинских стихов), и в жизни (дуэль с французом на Черной речке, к счастью, окончившаяся благополучно). Но в тридцатых годах, когда Лермонтов вступил в пору «юности мятежной», Пушкин перешел уже на значительно более консервативные позиции. Укоризненное стихотворение Лермонтова по этому поводу я уже приводил; теперь меня больше интересует его отношение к польскому вопросу.

    В черновой рукописной тетради Лермонтова, относящейся к 1830 году, есть начало стихотворения, продолжение которого не сохранилось, так как следующий за ним тетрадный лист был кем-то вырван. По одному из предположений, это стихотворение, насколько можно судить по уцелевшему отрывку, представляет собой отклик на польское восстание:

    Опять вы, гордые, восстали

    За независимость страны,

    И снова перед вами пали

    Самодержавия сыны,

    И снова знамя вольности кровавой

    Явилося, победы мрачный знак,

    Оно любимо было прежде славой:

    Суворов был его сильнейший враг.

    Так писал шестнадцатилетний Лермонтов; но пятилетием позже он уже совсем по-другому оценивал польские события и связанную с ними угрозу территориальной целостности Российской Империи. В январе 1834 года в Брюсселе состоялось публичное выступление Иоахима Лелевеля, знаменитого историка и видного деятеля польской эмиграции. Его речь была посвящена трехлетней годовщине свержения Николая I с польского престола и вызвала новую шумную антироссийскую кампанию в западной печати. В парижских газетах и журналах замелькали статьи, крайне оскорбительные по отношению к России и ее императору. Русское правительство отвечало негодующей статьей в своем зарубежном органе «Journal de Francfort», причем взяло под свою защиту оно там честь не только Николая, но и Пушкина. Дело в том, что Лелевель в своей речи очень лестно отозвался о бунтарской роли русского поэта, процитировал несколько соответствующих стихотворных отрывков и выразил уверенность, что Пушкин за свои вольнолюбивые стихи, уж наверное, «сослан в отдаленные края империи». По этому поводу «Journal de Francfort» писала: «Не знаем, правда ли, что А. Пушкин в годы, когда его замечательный талант был еще в брожении и не освободился от накипи («ne c'etait pas debarasse encore de son ecume»), написал строфы, приводимые Лелевелем (на самом деле Пушкину они не принадлежали – Т. Б.); но мы можем уверенно утверждать, что он будет раскаиваться в своих первых опытах, особенно если узнает, что они дали повод врагу его родины предположить в нем какое-нибудь согласие с его мыслями и устремлениями». Пушкин и впрямь в то время уже горько сожалел о своих прежних шалостях; графу Строганову, приславшему ему выпуск «Journal de Francfort», он отвечал: «Весьма печально искупаю я заблуждения моей молодости. Лобзание Лелевеля представляется мне горше ссылки в Сибирь» («J'expie bien tristement les chimeres de ma jeunesse. L'accolade de Lelewel me parait plus dure qu'un exil en Siberie»).

    Но и после отповеди, опубликованной в «Journal de Francfort», французская печать не унималась. В октябре 1835 года выпады против Николая I возобновились с новой силой. Примерно в это время Лермонтов создает политическую оду в подражание пушкинской «Клеветникам России». Перекличка этих двух произведений явно подчеркнута в самом начале лермонтовского стихотворения (также включенного здесь в Антологию):

    Опять, народные витии,

    За дело падшее Литвы

    На славу гордую России,

    Опять, шумя, восстали вы.

    По своему политическому содержанию эта ода еще очень незрела; ее на удивление наивные суждения, изложенные, однако, великолепным, ничуть не уступающим пушкинскому поэтическим языком, производят довольно странное впечатление:

    Что это: вызов ли надменный,

    На битву ль бешеный призыв?

    Иль голос зависти смущенной,

    Бессилья злобного порыв?..

    Да, хитрой зависти ехидна

    Вас пожирает, вам обидна

    Величья нашего заря,

    Вам солнца Божьего не видно

    За солнцем русского царя.

    У самого Лермонтова эта ода, видимо, тоже вызывала смешанные чувства. Самый простодушный пассаж из нее он в конце концов вычеркнул:

    Так нераздельны в деле славы

    Народ и царь его всегда.

    Веленьям власти благотворной

    Мы повинуемся покорно

    И верим нашему царю!

    И будем все стоять упорно

    За честь его, как за свою.

    В советских изданиях Лермонтова эта строфа не публиковалась или же приводилась только в примечаниях. Монархические и имперские настроения поэта, отобразившиеся здесь, в самом деле вызывали некоторое замешательство в стане советских литературоведов, которые объясняли их «воздействием шовинистических настроений, царивших в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, а также в лейб-гвардии гусарском полку». Но Лермонтов выражал подобные взгляды еще задолго до поступления в военную школу.

    В 1831 году, когда Лермонтов обучался на «нравственно- политическом» отделении Московского университета, до него дошло известие о восстании в Варшаве. В Университете одновременно с ним учились не только люди, сыгравшие позднее значительную роль в русской культуре (Белинский, Герцен, Огарев, Станкевич, Гончаров), но и множество поляков, которые очень живо откликнулись на варшавские события. Большинство студентов Московского университета, этого рассадника оппозиционности, поддержало своих польских друзей, настроенных тогда крайне резко и враждебно по отношению к русскому правительству. Лермонтов, однако, не разделил с ними эти взгляды и настроения. Как раз в ту пору он пишет драму «Странный человек», в которой, среди прочего, изображает студенческую дружескую пирушку. В ней участвует Вышневский, герой, которому Лермонтов явно симпатизирует (ему, в частности, поручена такая важная для автора реплика, как следующее сетование: «когда-то русские будут русскими?»). Этот же Вышневский с воодушевлением произносит: «Господа, знаете ли: пойдемте служить все в один полк; пойдемте против поляков, ей-богу, теперь у меня такая охота порезаться с ними». Этого наивного призыва нет в окончательном тексте; вместо него там появилось пространное рассуждение о значении победы над Наполеоном для русского самосознания: «Разве мы не доказали в двенадцатом году, что мы русские? Такого примера не было от начала мира! Мы современники и вполне не понимаем великого пожара Москвы; мы не можем удивляться этому поступку; эта мысль, это чувство родилось вместе с русскими; мы должны гордиться, а оставить удивление потомкам и чужестранцам! Ура! господа! здоровье пожара московского!».

    В «Княгине Лиговской», написанной Лермонтовым уже значительно позже, Печорин, главный герой романа и alter ego автора, прерывает свое обучение в Московском университете и поступает в гусарский полк, чтобы принять участие в польской кампании. На войне он «отличался, как отличается всякий русский офицер, дрался храбро, как всякий русский солдат» и «любезничал со многими паннами». Так же как и многие другие начинающие авторы, Лермонтов, в свое время вместо Польши отправившийся в Петербург на ненавистную военную службу, сознательно слегка выпрямляет свою биографию в литературном творчестве. Для нас здесь, однако, важно само его побуждение принять личное участие в подавлении польского мятежа. Как мы помним, в том же 1831 году такое же желание выражал и Пушкин; было бы весьма забавно, если бы их устремления сбылись, и они оказались бы братьями по оружию, бок о бок участвующими в штурме мятежной Варшавы.

    Но они были братьями и по другому оружию, еще более разящему и действенному в России. В 1832 году Лермонтов создает поэму «Измаил-Бей», самую большую и значительную из своих ранних кавказских поэм. Третья часть этой «восточной повести» открывается строфой, которая, по мнению одного из лермонтоведов, является «косвенным откликом на польское восстание 1830-1831 годов – откликом, близким к пушкинскому» (другой советский исследователь, впрочем, назвал ее «маленькой энциклопедией политического цинизма»):

    Какие степи, горы и моря

    Оружию славян не покорялись?

    И где веленью русского царя

    Измена и вражда не покорялись?

    Смирись, черкес! и Запад и Восток,

    Быть может, скоро твой разделят рок.

    Настанет час – и скажешь сам надменно:

    Пускай я раб, но раб царя вселенной!

    Настанет час – и новый грозный Рим

    Украсит Север Августом другим!

    Мотив Рима, очень важный здесь, несмотря на мимолетность своего появления, общее «имперское» звучание этой известной строфы – все это заставляет усомниться, что более ранний отрывок «Опять вы, гордые, восстали…» относится к польским событиям (если только Лермонтов не написал эту строфу иронически – что также вполне возможно). Лермонтову не довелось участвовать в штурме Варшавы, но на Кавказе он воевал, и обе эти мятежные окраины Российской Империи оказались неразрывно слиты в его сознании. Как пишет Лотман, «Типологический треугольник "Россия – Запад – Восток" имел для Лермонтова специфический оборот: он неизбежно вовлекал в себя острые в 1830-е гг. проблемы Польши и Кавказа». «Один из углов этого треугольника выступал как "конкретный Запад", а другой как "конкретный Восток" в каждодневной жизни лермонтовской эпохи». Это характерно не только для Лермонтова; Лотман приводит несколько примеров такого соединения в русской литературе польской и кавказской тематики. К названным им именам Пушкина и Пастернака можно добавить еще и имя Льва Толстого; в повести «Хаджи-Мурат» один из его героев, барон Ливен, говорит: «La Pologne et le Caucase, ce sont les deux cauteres de la Russie» («Польша и Кавказ – это две болячки России»).

    Лермонтов предчувствовал свою гибель, и в поздних, предсмертных своих произведениях он стремился подвести какие-то итоги, сводя воедино, расширяя и переосмысляя главные мотивы, прозвучавшие в его творчестве. За несколько месяцев до смерти он пишет балладу «Спор», обобщающую его размышления об исторической судьбе России, о Востоке и Западе. Как и у Чаадаева, у Лермонтова Россия противополагается и Западу и Востоку; она именуется «Севером» и выступает как Восток для Запада и Запад для Востока. Главное же отличие России и от Востока, и от Запада – возрастное: русская культура выступает как культура юная, только что вступившая на историческую сцену (характерно, что Лермонтов также связывает это пробуждение России к исторической жизни с 1812 годом). Позже это сравнение стало почти общим местом: скажем, Владимир Соловьев в 1876 году в Египте чувствует себя «между окаменевшим Востоком и разлагающимся Западом» («entre l'Orient petrifie et l'Occident qui se decompose»; следует отметить, что Египет в восприятии Соловьева выступает как некий мистический заместитель, или скорее предтеча России). Восток и Запад, эти два потока мировой истории, сходятся в России, которая, по мысли Соловьева, призвана примирить их в себе. Позднее о примирении уже речи не было, но антитеза осталась; у Андрея Белого, например, встречается и такая категоричная декларация: «Запад смердит разложением, а Восток не смердит только потому, что уже давным давно разложился!».

    В этом противопоставлении России и Востоку, и Западу Лермонтов, как и Чаадаев, стал первооткрывателем. Я уже рассматривал здесь лермонтовское стихотворение «Умирающий гладиатор», в котором обрисован «европейский мир», который клонится к могиле «бесславной головою»:

    И пред кончиною ты взоры обратил

    С глубоким вздохом сожаленья

    На юность светлую, исполненную сил,

    Которую давно для язвы просвещенья,

    Для гордой роскоши беспечно ты забыл:

    Стараясь заглушить последние страданья,

    Ты жадно слушаешь и песни старины,

    И рыцарских времен волшебные преданья –

    Насмешливых льстецов несбыточные сны.

    В более позднем стихотворении «Спор» Лермонтов обращает свой взгляд и на Восток, который, по его мнению, еще раньше, чем Запад впал в старческую немощь. «Спор» напоминает «Переход русских войск через Неман» Батюшкова; только в нем изображается уже не Запад, погруженный в глубокий сон и пробужденный от него русскими войсками, а Восток, Кавказ. Баллада Лермонтова строится как спор горных вершин, Эльбруса и Казбека:

    «Не боюся я Востока! –

    Отвечал Казбек, –

    Род людской там спит глубоко

    Уж девятый век.

    Посмотри: в тени чинары

    Пену сладких вин

    На узорные шальвары

    Сонный льет грузин;

    И склонясь в дыму кальяна

    На цветной диван,

    У жемчужного фонтана

    Дремлет Тегеран.

    Вот у ног Ерусалима,

    Богом сожжена,

    Безглагольна, недвижима,

    Мертвая страна;

    Дальше, вечно чуждый тени,

    Моет желтый Нил

    Раскаленные ступени

    Царственных могил.

    Бедуин забыл наезды

    Для цветных шатров

    И поет, считая звезды,

    Про дела отцов.

    Все, что здесь доступно оку,

    Спит, покой ценя…

    Нет! не дряхлому Востоку

    Покорить меня!»

    Этой картине всеобщего сонного и глухого оцепенения, близкого к смертному покою, Лермонтов противопоставляет яркое изображение бурной исторической жизни, кипящей на Севере. Эльбрус (Шат-гора) отвечает Казбеку:

    «Не хвались еще заране! –

    Молвил старый Шат, -

    Вот на севере в тумане

    Что-то видно, брат!»

    Тайно был Казбек огромный

    Вестью той смущен;

    И, смутясь, на север темный

    Взоры кинул он;

    И туда в недоуменье

    Смотрит, полный дум:

    Видит странное движенье,

    Слышит звон и шум.

    От Урала до Дуная,

    До большой реки,

    Колыхаясь и сверкая,

    Движутся полки;

    Веют белые султаны,

    Как степной ковыль,

    Мчатся пестрые уланы,

    Подымая пыль;

    Боевые батальоны

    Тесно в ряд идут,

    Впереди несут знамены,

    В барабаны бьют;

    Батареи медным строем

    Скачут и гремят,

    И, дымясь, как перед боем,

    Фитили горят.

    И, испытанный трудами

    Бури боевой,

    Их ведет, грозя очами,

    Генерал седой.

    Идут все полки могучи,

    Шумны, как поток,

    Страшно-медленны, как тучи,

    Прямо на восток.

    Так выглядит у Лермонтова сопоставление юной, полной свежих сил России и древних государств Востока, давно исполнивших свою миссию и погрузившихся в многовековой сон. Но Запад, пришедший на смену Древнему Востоку, также уже завершил свой исторический путь. Отличие здесь заключалась только в том, что Азия исчерпала свои силы девять веков назад, в то время как Европа еще только подходила к тому, чтобы завершить свою великую историческую миссию. В «Споре» Лермонтова заметно воздействие на него ранних, еще только зарождавшихся тогда славянофильских идей. Недаром Лермонтов передал это стихотворение для опубликования в «Москвитянин», печатный орган славянофильства, хотя обычно он печатался в более западнических «Отечественных записках».

    Лермонтов разделял славянофильскую точку зрения, что и Восток, и Запад, эти узловые пункты исторического движения человечества, уже сказали свое слово, исполнили свою роль, и должны теперь отойти в тень перед новой могучей цивилизацией, зародившейся и окрепшей на Севере, в России. Но в отличие от славянофилов, преимущественно ученых и философов, он, как поэт, художник, воспринимал эту неизбежную и необратимую поступь истории не отвлеченно, а образно и драматически. Недаром угасание и Востока, и Запада у Лермонтова выражено в ярких личностных образах: покоряемых горных вершин и умирающего гладиатора. Абстрактный философско-исторический спор приобретал тем самым напряженный художественный драматизм, который, помимо прочего, давал возможность автору выразить свое сочувствие как европейскому миру, «измученному в борьбе сомнений и страстей» и «осмеянному ликующей толпою», так и гордому Кавказу:

    И, томим зловещей думой,

    Полный черных снов,

    Стал считать Казбек угрюмый –

    И не счел врагов.

    Грустным взором он окинул

    Племя гор своих,

    Шапку на брови накинул –

    И навек затих.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...