Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Польша и Россия. Глава13.

    В конце октября 1824 года Мицкевич выехал в Петербург. Как ни странно, он оставлял свою Литву скорее с чувством облегчения. Жизнь в Ковне, унылая и однообразная, уже вконец ему опостылела, и он был рад переменить ее хоть на что-нибудь. Его душа, юная и поэтическая, рвалась к новым горизонтам, и воображение его уже заранее было захвачено тем, что ему предстояло увидеть впервые: грандиозную Российскую Империю с ее непомерными пространствами, и ее блестящую столицу. Он чувствовал, что жизнь его переломилась надвое, и не мог, конечно, не испытывать тревоги за свое будущее. В какой-то мере все эти переживания отобразились в его позднейшем стихотворении, открывшем «Отрывок» III части «Дзядов». Оно называется «Дорога в Россию».

    По диким пространствам, по снежной равнине,

    Летит мой возок, точно ветер в пустыне.

    И взор мой вперился в метельный туман.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Ни города нет на пути, ни села.

    От стужи природа сама умерла.

    И зов твой в пустыне звучит без ответа,

    Как будто вчера лишь возникла планета.

    Позднее это будет одним из самых пронзительных мотивов русской поэзии, особенно томительно звучащий у Тютчева, которого и влекли, и страшили огромные пространства России:

    Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья –

    Жизнь отошла – и, покорясь судьбе,

    В каком-то забытьи изнеможенья,

    Здесь человек лишь снится сам себе.

    Как свет дневной, его тускнеют взоры,

    Не верит он, хоть видел их вчера,

    Что есть края, где радужные горы

    В лазурные глядятся озера…

    Это именно чувство путешественника, покидающего Европу и приближающегося к России. У Пушкина и Лермонтова, никогда не бывавших за пределами России, нет этого мотива; но он непрерывно возникает в творчестве тех, кто подолгу жил на Западе: у Гоголя, Тютчева, Вяземского. Мицкевич, родившийся и выросший в Литве, стал здесь первооткрывателем. Но он не возвращался в Россию, он отправлялся туда в ссылку, навсегда покидая свою родину:

    Чужая, глухая, нагая страна –

    Бела, как пустая страница, она.

    И Божий ли перст начертает на ней

    Рассказ о деяниях добрых людей,

    Поведает правду о вере священной,

    О жертвах для общего блага, о том,

    Что свет и любовь управляют вселенной?

    Иль Бога завистник и враг дерзновенный

    На этой странице напишет клинком,

    Что люди умнеют в цепях да в остроге,

    Что плети ведут их по верной дороге?

    Беснуется вихрь, и свистит в вышине,

    И воет поземкой, безлюдье тревожа.

    И не на чем взгляд задержать в белизне.

    Вот снежное море подъемлется с ложа,

    Взметнулось – и рушится вновь тяжело, –

    Огромно, безжизненно, пусто, бело.

    «Дорога в Россию» – это, может быть, лучшее стихотворение Мицкевича. В нем переплетается множество глубоких и иррациональных мотивов, крайне важных впоследствии для русской поэзии. «Бесовщина зимней непогоды у Пушкина» и «завывание мирового хаоса в печной трубе у Тютчева» (по характеристике А. Ф. Лосева), имеют ту же природу, что и вздымающееся «снежное море» Мицкевича. Конечно, пути русской и польской поэзии пролегали раздельно, и степень их взаимовлияния не нужно преувеличивать – но тем интереснее для нас узнать, как преломились те же впечатления, что питали творчество наших великих поэтов, в этом чужом и стороннем, хоть и родственном культурном восприятии.

    И снова равнина пуста и мертва,

    И только местами снега почернели.

    То в белой пучине видны острова –

    Из снега торчащие сосны да ели.

    А вот – что-то странное: кучи стволов,

    Свезли их сюда, топором обтесали,

    Сложили, как стены, приладили кров,

    И стали в них жить, и домами назвали.

    Домов этих тысячи в поле пустом,

    И все – как по мерке.

    Все это могло появиться и у любого из наших поэтов того времени, если бы им, конечно, хватило для этого той свежести взгляда, которой, как чужеземец, был наделен Мицкевич. Но рядом с этими описаниями у него появляются и строки, которые вряд ли оказались бы в русском стихотворении. Владимир Соловьев говорил, что Мицкевич превосходил Пушкина своим глубоким и напряженным мистицизмом. Здесь этот мистицизм приобретает скорее жутковатую окраску. Мицкевич говорит о первых людях, увиденных им в России:

    Глядишь на них издали – ярки и чудны,

    А в глубь их заглянешь – пусты и безлюдны.

    И тело людей этих – грубый кокон,

    Хранит несозревшую бабочку он,

    Чьи крылья еще не покрылись узором,

    Не могут взлететь над цветущим простором.

    Когда же свободы заря заблестит, –

    Дневная ли бабочка к солнцу взлетит,

    В бескрайнюю даль свой полет устремляя,

    Иль мрака создание – совка ночная?

    Мицкевич до конца жизни не забыл, какое впечатление на него произвели унылые и необозримые русские равнины, впервые им увиденные. Но вскоре это впечатление сменилось другим, еще более ярким. Польский изгнанник приближался к Петербургу. Образ пышной столицы огромной и могущественной империи навсегда запечатлелся в сознании Мицкевича. Он увидел ее впервые в морозный и солнечный день, в отличие от другого юного провинциала, Николая Гоголя, прибывшего в Петербург несколькими годами позже в мрачный декабрьский вечер. Причина этого посещения тоже была различна: Гоголь ехал в столицу устраиваться на государственную службу, не без тайной надежды на блестящую литературную будущность, и Петербург заранее казался ему какой-то Меккой в этом отношении (он даже старательно объехал Москву, совершив при этом крюк на добрых полтысячи верст – «чтобы не испортить впечатления первой торжественной минуты въезда в Петербург»). Тем не менее оба писателя очень схоже описывали свои первые столичные впечатления. «Когда открылась передо мною Нева», писал Гоголь, «когда розовый цвет неба дымился с Выборгской стороны голубым туманом, строения стороны Петербургской оделись почти лиловым цветом, скрывшим их неказистую наружность, когда церкви, у которых туман одноцветным покровом своим скрыл все выпуклости, казались нарисованными или наклеенными на розовой материи, и в этой лилово-голубой мгле блестел один только шпиц Петропавловской колокольни, отражаясь в бесконечном зеркале Невы, – мне казалось, будто я был не в Петербурге». «Весело тому, у кого в конце петербургской улицы рисуются подоблачные горы Кавказа, или озера Швейцарии, или увенчанная анемоном и лавром Италия». Блок не зря много позднее назвал Петербург «всемирным городом»; ни в одной другой мировой столице воображение так легко не уносится в дальние страны и миры. То же самое ощущал и Мицкевич:

    Но вот уже город. И в высь небосклона

    За ним поднимается город другой,

    Подобье висячих садов Вавилона,

    Порталов и башен сверкающий строй:

    То дым из бесчисленных труб. Он летит,

    Он пляшет и вьется, пронизанный светом,

    Подобен каррарскому мрамору цветом,

    Узором из темных рубинов покрыт.

    Верхушки столбов изгибаются в своды,

    Рисуются кровли, зубцы, переходы,

    Как в городе том, что из марева свит,

    Громадою призрачной к небу воспрянув,

    В лазурь Средиземного моря глядит

    Иль зыблется в зное ливийских туманов

    И взор пилигримов усталых влечет,

    Всегда недвижим и всегда убегает…

    Но цепь загремела. Жандарм у ворот.

    Трясет, обыскал, допросил – пропускает.

    Не одному Мицкевичу Петербург казался миражом и маревом; призрачность, неуловимость, фантастичность этого города заставляла позднее грезить еще многих петербургских мечтателей и сновидцев, а затем и описывать свои сновидения в стихах и прозе; но, пожалуй, Мицкевич единственный был так грубо пробужден от своих мечтаний.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...