Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Польша и Россия. Глава 12.

    Вяземский был не прав, когда говорил о том, что народные витии вряд ли могут «как-нибудь проведать о стихах Пушкина». Как мы знаем, немецкий вариант брошюры «На взятие Варшавы» появился сразу же вслед за русским. На Западе, особенно в Германии, Пушкина и знали-то в ту пору почти исключительно как автора стихотворения «Клеветникам России»; его имя поэтому пользовалось среди либеральных немецких литераторов самой дурной славой. Отклики на это стихотворение, в том числе и стихотворные, также не замедлили появиться. В 1832 году во Франкфурте вышла анонимная книга, озаглавленная «Briefe aus Berlin» («Письма из Берлина») и снабженная эпиграфом из Гейне. Среди прочего там было и послание к Пушкину, которое носило пышное название «Апологетам России. Ответ Пушкину» («An Russlands Apologethen. Erwiderung an Puschkin»). Это обширное произведение начиналось следующим образом:

    Was schilst du so in dem Gedichte?

    Woher der Groll den menschliches Gefuhl?

    Weil in den Adern langsam schleicht und kuhl

    Dein Russenblut. O glaub: die Weltgeschichte

    Schreibt unausloschlich in Granit den Kampf.

    Es war der Menschheit Fehd' und Todeskampf!

    То есть:

    О чем бранишься ты в своих стихах?

    Откуда столько злобы в человеческом чувстве?

    Ведь в твоих жилах медленно и вяло течет

    Твоя холодная русская кровь. Поверь: из всемирной истории

    Не изгладится это столкновение.

    Это была борьба за человечество и смертельная схватка!

    Польское восстание автор, естественно, расценивает как общеевропейское дело свободы и гуманизма. Он вопрошает Пушкина, неужели тот действительно думает, что «полчища русских рабов» («Russlands Knutensklaven-Heer») окажутся в состоянии захватить Европу, и что там не найдется силы, которая остановит эти «дикие волны холопства» («wilde Knechtschaftsfluten»)? Автором этой книги был Арнольд Штейнман, немецкий литератор и публицист, близкий друг Генриха Гейне. Интересно, что до Пушкина, по-видимому, дошло это обращенное к нему послание. Не зная о его настоящем авторстве, Пушкин и Вяземский приписали его Гейне. О реакции Пушкина на этот «ответ Запада», к сожалению, ничего не известно.

    Зато очень много известно о том, как он реагировал на другой поэтический вызов, пришедший с Запада. Летом 1833 года из долгого путешествия по Европе вернулся С. А. Соболевский, один из лучших друзей Пушкина, умный и независимый человек, пользовавшийся огромным доверием у поэта. Соболевский, страстный библиофил, привез из Парижа собрание сочинений Адама Мицкевича, вышедшее там в 1832 году. Этот четырехтомник он и вручил Пушкину, причем на внутренней стороне обложки четвертого тома острослов Соболевский написал: «А. С. Пушкину, за прилежание, успехи и благонравие». Это была жестокая шутка; в четвертый том сочинений великого польского поэта вошла третья часть его поэмы «Дзяды», с прибавлением знаменитого «Отрывка», обращенного к «русским друзьям».

    Последнее стихотворение, вошедшее в этот «Отрывок», так и называлось: «Русским друзьям» («Do przyjaciol Moskali»). Можно представить себе чувства Пушкина, который открыл подаренную ему книгу и услышал этот тихий, вкрадчивый голос:

    Вы помните ль меня? Среди моих друзей,

    Казненных, сосланных в снега пустынь угрюмых,

    Сыны чужой земли! Вы также с давних дней

    Гражданство обрели в моих заветных думах.

    Во второй и третьей строфах Мицкевич говорил о декабристах, с которыми он сблизился во время своего пребывания в России:

    О где вы? Светлый дух Рылеева погас,

    Царь петлю затянул вкруг шеи благородной,

    Что, братских полон чувств, я обнимал не раз.

    Проклятье палачам твоим, пророк народный!

    Нет больше ни пера, ни сабли в той руке,

    Что, воин и поэт, мне протянул Бестужев,

    С поляком за руку он скован в руднике,

    И в тачку их тиран запряг, обезоружив.

    В следующих же строфах Пушкин, к своему ужасу и изумлению, узнал себя:

    Быть может, золотом иль златом ослеплен,

    Иной из вас, друзья, наказан небом строже:

    Быть может, разум, честь и совесть продал он

    За ласку щедрую царя или вельможи.

    Иль, деспота воспев подкупленным пером,

    Позорно предает былых друзей злословью,

    Иль в Польше тешится награбленным добром,

    Кичась насильями, и казнями, и кровью.

    В заключение Мицкевич выражал надежду, что его голос дойдет до «русских друзей»:

    Пусть эта песнь моя из дальней стороны

    К вам долетит во льды полуночного края,

    Как радостный призыв свободы и весны,

    Как журавлиный клич, веселый вестник мая.

    И голос мой вы все узнаете тогда:

    В оковах ползал я у ног тирана,

    Но сердце, полное печали и стыда,

    Как чистый голубь, вам вверял я без обмана.

    Теперь всю боль и желчь, всю горечь дум моих

    Спешу я вылить в мир из этой скорбной чаши.

    Слезами родины пускай язвит мой стих,

    Пусть разъедая, жжет – не вас, но цепи ваши.

    А если кто из вас ответит мне хулой,

    Я лишь одно скажу: так лает пес дворовый

    И рвется искусать, любя ошейник свой,

    Те руки, что ярмо сорвать с него готовы.

    Как показал Вацлав Ледницкий, это стихотворение Мицкевича было прямым ответом его на стихи Пушкина и Жуковского, опубликованные в брошюре «На взятие Варшавы». Мицкевич прочитал их весной или летом 1832 года, когда он жил уже на Западе. Тогда же он и принялся за свой ответ «русским друзьям», который так быстро дошел до своего главного адресата и так сильно на него подействовал.

    О реакции Пушкина я расскажу немного ниже, а здесь необходимо хотя бы кратко воссоздать предысторию его отношений с Мицкевичем. В польской культуре Мицкевич занимает, пожалуй, еще большее место, чем Пушкин – в культуре русской, и история знакомства и дружбы этих двух величайших национальных поэтов, вплоть до их последней «поэтической дуэли», выглядит как некое воплощение, олицетворение проблемы «Россия и Польша», «Россия и Запад» (и даже «православие и католицизм»). В ту пору русская и польская культуры воспринимались как что-то равноценное и противостоящее, хотя и в чем-то взаимодополняющее. Россия и Польша смотрелись друг в друга, как в зеркало. Уже самые первые культурные и политические впечатления Пушкина и Мицкевича были прямо противоположными. Летом 1812 года Пушкину и Мицкевичу шел четырнадцатый год. Лицеисты в Царском Селе тогда жадно слушают реляции о ходе военных действий, читают русские и иностранные журналы «при неумолкаемых толках и прениях»; их «опасения сменяются восторгами при малейшем проблеске к лучшему». А в это же самое время, 8 июля, Мицкевич становится свидетелем того, как в его родной литовский Новогрудок вступают наполеоновские войска. В доме Николая Мицкевича, отца будущего поэта, часто собиралась новогрудская шляхта. Мелкие, обедневшие шляхтичи, судейские и адвокаты, любили поговорить о прошлом и будущем великой Польши. Адам с детства слышал громкие патриотические речи, призывы к восстановлению независимости. Появлялись слухи и о том, что Александр I наконец объединит все польские земли и добавит к ним еще Литву и Белоруссию. Но гораздо больше надежд возлагалось на Наполеона. Отец поэта, Николай Мицкевич, как и многие другие польские шляхтичи в Литве, искренне верил, что Наполеон освободит их от русского ига и восстановит старую Польшу. Эта вера передалась и его сыну, который много позже описывал в своем «Пане Тадеуше», как поляки восприняли приход Наполеона:

    Хватает молодежь оружье в жажде битвы,

    А женщины творят с надеждою молитвы,

    Все шепчутся в слезах, с восторгом умиленным:

    «С Наполеоном Бог, и мы с Наполеоном».

    Этот последний лозунг, «Bog jest z Napoleonem, Napoleon z nami», был и впрямь очень популярен в Польше (его даже вывешивали в Варшаве на транспарантах в день рождения французского императора). Мицкевич недаром отнес действие «Пана Тадеуша», центрального своего произведения, к 1812 году – в Польше, как и в России, это был момент наивысшего патриотического подъема. Но то, что завершилось торжеством в России, для Польши обернулось национальной катастрофой. Юный Мицкевич был свидетелем панического бегства жалких остатков Великой армии всего через полгода после ее вступления в Новогрудок. Это внезапное крушение всех надежд не могло не наложить мощного отпечатка на его последующее творчество и на весь склад его личности.

    В семнадцать лет Мицкевич окончил школу и уехал в Вильно для поступления в университет. Это было время, когда по всей России, как грибы, множились тайные общества. Не остался в стороне от всеобщего увлечения и Мицкевич, который с группой студентов создал организацию, носившую название «Общество филоматов» (друзей науки). Некоторое время члены его, действительно, занимались наукой и культурой, но вскоре перешли к более увлекательным вещам: «распространению польской народности» и «пропаганде принципов либерализма». Там, в этом обществе, Мицкевич читал свои первые поэтические произведения, имевшие шумный успех в этой среде. По окончании университета он, однако, оказался в Ковне, в литовской глуши, где уже никто не интересовался ни политикой, ни литературой. Молодой Мицкевич работал там школьным учителем и очень тяготился этим. «Прихожу из школы почти всегда раздосадованный, либо непослушанием, либо, что бывает чаще, тупостью учеников», писал он из Ковно. «Тщетный труд! Кидаюсь на кровать и лежу несколько часов, ни о чем не думая, злой и кислый. Порою хандра и злость так велики, что достаточно добавить две унции, чтобы помешаться или повеситься». Время от времени Мицкевич пытался вырваться из Ковно, но, несмотря на все хлопоты, ему это никак не удавалось. Тем не менее даже в ковенские годы он оставался руководителем виленского тайного общества. Вскоре это сыграло свою роковую роль в его судьбе.

    Как-то раз, в годовщину польской конституции, один из учеников пятого класса виленской гимназии написал мелом на доске: «Да здравствует конституция 3 мая!». Другой добавил к этому: «Как сладостны для нас, поляков, воспоминания о ней, но некому о ней напоминать». Начальство гимназии посадило виновников на несколько дней в карцер, на хлеб и воду, и тем бы дело и кончилось; но ректор университета в Вильне, заведовавший также и гимназиями, решил доложить об инциденте виленскому губернатору Римскому-Корсакову. Тот немедленно отправил пространный рапорт великому князю Константину в Варшаву, который назначил для расследования дела тайного советника Новосильцева. Следственная комиссия, которую организовал Новосильцев, поняла свою задачу очень широко («присланный в Литву цесаревичем Константином с неограниченными полномочиями, Новосильцев был одновременно и обвинителем, и судьей, и палачом», писал позднее Мицкевич), и по ходу дела раскрыла деятельность нескольких тайных обществ, в том числе и организации Мицкевича. Начались аресты. В октябре 1823 года был схвачен и Мицкевич, который, впрочем, после нескольких допросов «изъявил искреннее раскаяние в заблуждении своем». Следствие по его делу, однако, длилось долго, и только через год комиссия, состоявшая из Аракчеева, Новосильцева и министра просвещения Шишкова, огласила приговор, утвержденный Александром I. По этому приговору Мицкевич отправлялся в ссылку – из Литвы в Россию.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...