Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Вторжение Наполеона. Глава 8.

    Эта изменившаяся обстановка постепенно начала приводить и к переосмыслению исторической роли Наполеона, которое происходило не только на Западе, но и в России. Как вскоре стало выясняться, новый (а точнее, старый) политический порядок в Европе, устанавливавшийся «законными монархами» России, Австрии и Пруссии, был более реакционным и более тягостным для народов, чем тот, что насаждался «тираном и узурпатором». На этом фоне образ Наполеона не меркнул со временем, а напротив, разгорался все ярче и ярче. Формировалась «la legende napoleonienne»: «le tyran» превращался в «le heros». С годами все больше бледнели воспоминания о деспотическом режиме Наполеона и все сильнее проступало обаяние его выдающейся личности. Этому способствовал и тот мученический ореол, который стал окружать Наполеона после того, как он оказался в изгнании и заточении: всесильный самодержец, повелевавший всей Европой, преобразился теперь в поверженного гения. Наконец, смерть Наполеона привела к окончательному переосмыслению его образа, ярко высветив его героические и трагические грани.

    Пушкин узнает об этой смерти 18 июля 1821 года и сразу же набрасывает черновой вариант и прозаический план стихотворения, посвященного Наполеону. В то время в России не было еще и следов позднейшего романтического наполеоновского культа. Отношение к свергнутому императору оставалось почти таким же, как в 1812 году; по крайней мере, публикации в русских журналах, откликнувшихся на смерть Наполеона, были выдержаны в том же духе, что и незабвенные инвективы времен Отечественной войны. Пушкинское стихотворение, включенное здесь в Антологию – это первая попытка перекроить образ Наполеона на новый лад. Оно и начинается с декларации того, что «великий человек» «угас» и для него, «изгнанника вселенной», «уже потомство настает»: эпоха Наполеона окончена, настало время подводить итоги. Пушкин и пытается это сделать, но выходит это у него как-то странно и противоречиво. Его стихотворение сплошь насыщено оксюморонами; оно, можно сказать, само является одним большим оксюмороном (оксюморон – это сочетание несочетаемого: горячий лед; сухая вода; американская культура). Образ Наполеона двоится у Пушкина: с одной стороны, это «великий человек» с «чудесным жребием», «могучий баловень побед», чьей «силой роковой» «падают царства»; с другой – это «тиран» с «дерзкой душой» и «погибельным счастьем», вослед которому летит «как гром, проклятие племен». Часто оба эти подхода сталкиваются в одном образе:

    Над урной, где твой прах лежит,

    Народов ненависть почила,

    И луч бессмертия горит.

    Иногда такое столкновение производит и комическое впечатление: когда поэт с искренним риторическим пафосом (не зря же он называл это свое произведение одой) обращается к Наполеону, вначале погубившему Европу и затем с теми же намерениями пришедшему в Россию:

    Надменный! кто тебя подвигнул?

    Кто обуял твой дивный ум? –

    то он как будто не замечает, что здесь восторженно-романтическая характеристика героя, наделенного дивным умом, несколько не вяжется с громкими укоризнами ему и его действиям. Пушкин и сам был недоволен своим стихотворением. Через несколько лет после его создания он писал А. И. Тургеневу: «Вы желали видеть оду на смерть Наполеона. Она не хороша». Приведя все-таки в своем письме несколько «самых сносных» строф (четвертой и пятой – тех, в которых Наполеон обрисован наиболее цельно и в самых романтических красках), Пушкин добавляет к ним и последнюю строфу стихотворения:

    Да будет омрачен позором

    Тот малодушный, кто в сей день

    Безумным возмутит укором

    Твою развенчанную тень!

    Хвала! ты русскому народу

    Высокий жребий указал

    И миру вечную свободу

    Из мрака ссылки завещал…

    Впрочем, Пушкин и тут оговаривается, что эта строфа, «ныне не имеющая смысла» – это его «последний либеральный бред», что он «закаялся» и «написал на днях подражание басни умеренного демократа Иисуса Христа» (речь идет о стихотворении «Свободы сеятель пустынный», в котором отразилось разочарование Пушкина в западноевропейском революционном движении; неудивительно, что он тогда же разочаровался и в «вечной свободе», завещанной Наполеоном). Таким образом, Пушкин извлекает теперь из своего стихотворения одну только его «романтическую» составляющую, предпочитая не упоминать об его «одической» части, восхваляющей победу России в Отечественной войне. Как видно, за время, прошедшее со смерти Наполеона, его образ подвергся в русском обществе значительному переосмыслению. Романтический культ Наполеона возрос и укоренился, а о героических подвигах свободолюбивой России после подавления ею революций в Западной Европе напоминать уже было немного неуместно. Тем не менее Пушкин не меняет здесь своего главного вывода, обобщающего его размышления об исторической роли Наполеона, вывода о том, что он «русскому народу» «высокий жребий указал» (эта оценка уже не будет меняться у Пушкина и в дальнейшем). Пушкин первым в России пропел хвалу Наполеону, причем концовка его стихотворения (немного неожиданная после звучного перечисления «обид» и «стяжаний», причиненных «тираном») показалась, несмотря на весь последующий наполеоновский культ, настолько шокирующей, что и через восемьдесят лет после этого А. Кирпичников, автор статьи о Пушкине в Энциклопедии Брокгауза и Эфрона, писал, что в стихотворении «Наполеон», и особенно в его последней строфе, «поэт проявил такое благородство чувства и силу мысли, что все другие русские лирики должны были показаться перед ним пигмеями».

    Еще большее благородство чувства и силу мысли поэт проявил в другом произведении, посвященном Наполеону: неоконченном, но очень примечательном стихотворении «Недвижный царь дремал на царственном пороге», также вошедшем в эту Антологию. Оно написано с заметно большим поэтическим вдохновением, чем более раннее стихотворение «Наполеон», может быть, потому, что сам образ Наполеона к тому времени прояснился и приобрел большую цельность в сознании Пушкина. Исторические роли теперь распределены совсем по-другому: Наполеон становится «наследником Вольности» (хотя и остается ее убийцей), а законный монарх Александр занимается тем, что жестоко подавляет европейские революционные движения. Столкновению этих двух образов и посвящено это произведение, не печатавшееся и даже, скорее всего, не распространявшееся при жизни Пушкина. Пушкин как бы переворачивает ход исторических событий: его стихотворение начинается с описания действий Александра, смирившего «ветхую Европу» и уничтожившего ее свободу, и лишь потом появляется некий призрак, дух Наполеона, смутивший гордое спокойствие «владыки севера». Наполеон здесь обрисован уже в самых романтических тонах:

    То был сей чудный муж, посланник провиденья,

    Свершитель роковой безвестного веленья,

    Сей всадник, перед кем склонилися цари, -

    но все-таки, как и ранее, Пушкин именует его «хладным кровопийцей», то ли не в силах окончательно перейти от привычного осуждения к набиравшей ход идеализации, то ли сознательно пытаясь придать этому образу большую глубину и неоднозначность. Но роль Александра здесь уже решительно переосмыслена: его размышления об итогах своей деятельности – это самая яркая и значительная часть стихотворения:

    Давно ли ветхая Европа свирепела?

    Надеждой новою Германия кипела,

    Шаталась Австрия, Неаполь восставал,

    За Пиренеями давно ль судьбой народа

    Уж правила Свобода,

    И Самовластие лишь север укрывал?

    Давно ль – и где же вы, зиждители Свободы?

    Ну что ж? витийствуйте, ищите прав Природы,

    Волнуйте, мудрецы, безумную толпу –

    Вот Кесарь – где же Брут? О грозные витии,

    Целуйте жезл России

    И вас поправшую железную стопу.

    Помнится, и Ломоносов призывал Швецию «целовать Елизаветин меч», но какая разница между этими двумя воинственными обращениями к Западу! Ломоносов в своем призыве был прост и серьезен, а Пушкин – горько саркастичен. Жалкая судьба европейских народных движений, подавляемых Россией, вызывает у поэта сострадание, но остановить здесь Александра, как и остальных «законных монархов», может только колоссальная фигура Наполеона.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...