Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Вторжение Наполеона. Глава 5.

    В этом согласном хоре не выделялись почти ничьи голоса, кроме, может быть, одного только Батюшкова (баснописец Крылов не в счет). Вот как он описывает переход русских войск через Неман:

    Снегами погребен, угрюмый Неман спал.

    Равнину льдистых вод и берег опустелый

    И на брегу покинутые селы

    Туманный месяц озарял.

    Все пусто… Кое-где на снеге труп чернеет,

    И брошенных костров огонь, дымяся, тлеет,

    И хладный, как мертвец,

    Один среди дороги,

    Сидит задумчивый беглец

    Недвижим, смутный взор вперив на мертвы ноги.

    И всюду тишина… И се, в пустой дали

    Сгущенных копий лес возникнул из земли!

    Он движется. Гремят щиты, мечи и брони,

    И грозно в сумраке ночном

    Чернеют знамена, и ратники, и кони:

    Несут полки славян погибель за врагом,

    Достигли Немана – и копья водрузили.

    Громкая и архаическая военная риторика, вторгаясь неожиданно после сумрачных интонаций, звучащих в начале стихотворения, как бы разламывает его на две половины. Любил такие резкие сломы стилистики и Карамзин, конечно, уступавший Батюшкову в поэтической одаренности – но не в литературной технике. «Военная песнь» Карамзина, включенная в эту Антологию, строится по обратной схеме, чем «Переход через Неман» Батюшкова. Она написана в связи со Шведской войной 1788 года и начинается подчеркнуто традиционно. Громозвучный слог не был естественным стилем для Карамзина, тяготевшего в поэзии скорее к мягкому, сентиментальному, идиллическому звучанию, но при желании он мог мастерить весьма совершенные подражания этому слогу:

    Туда, где знамя брани веет,

    Туда, где гром войны гремит,

    Где воздух стонет, солнце меркнет,

    Земля дымится и дрожит;

    Где жизнь бледнеет и трепещет;

    Где злобы, клятвы, ада дщерь,

    Где смерть с улыбкой пожирает

    Тьмы жертв и кровь их жадно пьет, –

    Туда спеши, о сын России!

    Все это стихотворение выдержано в подобных интонациях; но концовка его сразу же меняет всю картину. После призывов «бросать стрелы грома» и «всех губить» неожиданно следует строфа:

    Губи! – Когда же враг погибнет,

    Сраженный храбростью твоей,

    Смой кровь с себя слезами сердца:

    Ты ближних, братий поразил!

    Если бы Ломоносов, создатель теории трех стилей, дожил до 1788 года, воображаю, с каким чувством он ознакомился бы с этим стихотворением. Тот слом стилистической манеры, который вполне осознанно и намеренно производит Карамзин в последней строфе своей «Военной песни», наверное, показался бы Ломоносову нестерпимым стилистическим диссонансом, резкой и фальшивой нотой. Но неожиданно сентиментальная концовка одического стихотворения появилась у Карамзина не только потому, что ему хотелось здесь поставить небольшой творческий эксперимент по смешению различных стилей. Все-таки не надо забывать, что здесь речь идет о войне со шведами, европейцами, а Карамзин, слывший западником и галломаном, почитавший Петра Великого своим личным благодетелем, Карамзин, о котором писали позднее, намекая на его «Письма русского путешественника», что он «кистию своей французолюбие в нас вечное посеял» и которого еще позднее мадам де Сталь, посетившая Россию в 1812 году, назвала «сухим французом» – Карамзин вполне мог выразить таким образом свою симпатию к нашим задушевным друзьям и братьям европейцам. Вообще отношение Карамзина к Западу было столь ясным и безмятежным, что в русской истории вряд ли есть еще один пример такого рода (в XVIII столетии, когда Россия изо всех сил тянулась к европейской культуре, такое отношение еще было возможно; в XIX веке, когда она, перекормленная этой культурой, не знала, как избавиться от ее засилия, это было уже немыслимо). Карамзин – по нашим современным меркам, уже почти наивно – веровал в исторический прогресс, в движение каждого общества ко все более и более разумному и совершенному устройству. Он согласен был с тем, что Россия отстала в этом, как и во многом другом, от Запада, но для него это всего лишь значило, что в том просвещенном и благолепном состоянии, в котором уже давно находится Запад, вот- вот окажется и Россия. Для Карамзина, как пишет его биограф Лотман, сегодняшний день Европы – это завтрашний день России. И этот завтрашний день уже наступает, не только в отношении общественного устройства, но и искусства, поэзии:

    О россы! век грядет, в который и у вас

    Поэзия начнет сиять, как солнце в полдень.

    Исчезла нощи мгла – уже Авроры свет

    В Москве блестит, и скоро все народы

    На север притекут светильник возжигать…

    При этом сам себя Карамзин уже сейчас чувствует вполне европейцем. Когда он посетил Европу, ему было всего лишь двадцать три года (см. «Письма русского путешественника»), но он на равных беседует там со знаменитыми писателями, политиками, учеными и мыслителями, встречается с Кантом в Кенигсберге, видит Гете в окне его дома в Веймаре, говорит на всех языках, на каждом шагу выказывает почти энциклопедическую образованность, обо всем расспрашивает и ничему не удивляется. Все это он уже знал, ценил и любил, еще не выехав из России, и теперь хочет только сличить настоящую Европу с той Европой, которая была создана его воображением.

    Такому почитателю Запада, как Карамзину, нетрудно было отделить в своем сознании сам Запад от Наполеона, деспота и тирана. Надо учесть, правда, что поначалу, когда Наполеон был еще первым консулом, Карамзин являлся его пылким приверженцем и даже издавал «откровенно бонапартистский», как говорит Лотман, журнал с характерным названием «Вестник Европы». Потом, после того как Наполеон провозгласил себя императором, Карамзин начал в нем разочаровываться и говорить, что он «променял титул великого человека на титул императора: власть показалась ему лучше славы». В 1812 году былые бонапартистские симпатии, от которых к тому времени у него не оставалось и следа, сыграли с ним злую шутку. Когда Карамзин, остававшийся в опустевшей и затихшей Москве до последнего, все-таки решил выехать из нее (французские войска уже вступали в город), на городской заставе из окна коляски он увидел С. Н. Глинку, человека несдержанного и экспансивного, который сидел на груде бревен и ораторствовал, окруженный толпой (это был тот самый патриот Глинка, который все последние дни перед сожжением Москвы разъезжал по улицам и вопил благим матом: «Бросьте вы французские вина и пейте народную сивуху! она вам лучше поможет»). Увидев Карамзина, Глинка встал на бревнах и закричал ему: «Куда же это вы удаляетесь? Ведь вот они приближаются, друзья-то ваши! Или наконец вы сознаетесь, что они людоеды и бежите от своих возлюбленных!» Карамзин учтиво раскланялся с Глинкой и поспешил убраться оттуда подальше, зажавшись в уголок своей коляски. К этому надо добавить, что некоторое время назад, в начале века, и сам Глинка был пламенным бонапартистом и писал о Наполеоне, что «его славой расцветала для нас новая жизнь».

    В 1814 году Карамзин пишет весьма объемистое стихотворение «Освобождение Европы и слава Александра I», которое можно рассматривать как своеобразное приложение к его «Истории государства Российского». Поэтические достоинства его невелики, хотя оно и явно выделяется на фоне остальной стихотворной продукции этих лет. С точки же зрения содержания – это, наверное, почти полная энциклопедия взаимоотношений России и Наполеона, особенно обстоятельная по части взаимных претензий. Наполеон здесь рассматривается как возмутитель естественного течения истории, победа над ним – как восстановление некого вселенского Разума и Порядка:

    Низверглась адская держава:

    Сражен, сражен Наполеон!

    Народы и цари! ликуйте:

    Воскрес порядок и Закон.

    Это – старая мысль о том, что Наполеон является естественным продолжением Французской революции и не кем иным, собственно, как «Робеспьером на коне». Точно так же позднее и Пушкин утверждал, что Наполеон – это «мятежной Вольности наследник и убийца» и называл его «La Revolution incarnee» («воплощенная революция»). Для Карамзина в 1814 году и революция, и Наполеон – это явления одного порядка, отбрасывающие общество назад на его неуклонном пути к прогрессу и самосовершенствованию.

    Но вот тиран, навязав свое самовластие всей Западной Европе, обращает внимание и на Россию: «свирепым оком» он «измерил путь в сию страну». Интересно, как теперь Карамзин, то ли переменив свои ранние западнические убеждения, то ли как-то сложно их трансформировав, описывает русское благонравие и благочиние. Этот отрывок – предтеча позднейших славянофильских поэтических упражнений, и, наверное, первое в русской литературе прямое выражение таких идей:

    Еще в Европе отдаленной

    Один народ благословенный

    Главы под иго не склонял,

    Хранил в душе простые нравы,

    В войнах издревле побеждал,

    Давал иным странам уставы,

    Но сам жил только по своим,

    Царя любил, царем любим;

    Не славился богатством знаний,

    Ни хитростию мудрований,

    Умел наказывать врагов,

    Являясь в дружестве правдивым;

    Стоял за Русь, за прах отцов,

    И был без гордости счастливым;

    Свободы ложной не искал,

    Но все имел, чего желал.

    Эти идеи, выраженные здесь столь бесхитростно, будут в течение почти всего XIX века питать огромный пласт русской поэзии. Особенно часто станет повторяться обвинение Запада в гордости (т. е. индивидуализме), так бросающейся в глаза на фоне несравненной русской кротости, и ложной свободе, которой будет противопоставляться свобода истинная, в избытке, как известно, наличествующая в России (в частности, Хомяков будет восклицать в стихах, обращаясь к России: «даруй им дар святой свободы», «скажи им таинство свободы»).

    Столкновение между Наполеоном и Россией кажется уже неизбежным, и вот наконец оно наступает. Исход его, по Карамзину, предрешен заранее. Довольно легко смирившись с потерей Москвы («пылай: се пламя очищенья!»), поэт приступает к красочному описанию мучений рассеянной Великой армии:

    Как в безднах темной адской сени,

    Толпятся осужденных тени

    Под свистом лютых эвменид,

    Так сонмы сих непобедимых,

    Едва имея жизни вид,

    В страданиях неизъяснимых

    Скитаются среди лесов;

    Им пища – лед, им снег – покров.

    В огонь ввергаются от хлада;

    Себя терзают в муках глада:

    Полмертвый мертвого грызет.

    Изложив подробно и обстоятельно все эти страсти, Карамзин переходит к мягким увещеваниям в духе более привычной для него чувствительной манеры. Следует напоминание дерзким захватчикам, что и они некогда «имели ближних и друзей» и «были радостью семейства». Покончив с Великой армией, поэт снова обращается к судьбам Европы и европейцев, которые, преодолев свое изумление в связи с неожиданным освобождением России, восклицают: «и мы хотим свободы и нашим бедствиям конца!». В ответ на это производится еще несколько героических усилий, вдохновляемых Богом и Александром I, и «новый Вавилон трепещет», а «колосс Наполеон» падает «к ногам царей». После этого изложение событий, которым посвящено стихотворение, собственно, заканчивается, и следует нравоучительная концовка в двадцать строф, в которой детально расписываются обязанности народов и царей друг перед другом. Завершается стихотворение призывом к Александру «спешить к стране своей», где его «как солнце ждут» с его «геройскими полками».
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...