Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






От Петра до Ломоносова. Глава 2.

    В июле 1741 года, нарушив «вечный мир», заключенный Петром I, Швеция начала военные действия против России. Это бодрое решение взять реванш за поражение под Полтавой было принято под заметным влиянием Франции, очень усердно подстрекавшей шведов к тому, чтобы одним ударом разбить русских и оттеснить Россию от Балтийского моря. Ломоносов не мог не откликнуться на эти события. Когда русские войска одержали победу под Вильманстрандом, решившую участь шведской кампании, он написал по этому поводу большую и очень обстоятельную оду (она приводится здесь в Антологии). Видимо, придавая особое значение этому произведению, Ломоносов выпустил оду отдельным изданием и подписал ее своим полным именем, чего никогда не делал раньше. Ода начинается весьма примечательным утверждением о том, что «российских войск хвала растет» и «младой Орел уж Льва терзает». Позднее мысль об исторической юности русского народа, особенно заметной на фоне дряхлой, впадающей в умственное и творческое бессилие Европы, будет бесконечно проходить во всех построениях русских авторов, обращавшихся к теме «Россия и Запад». Она приобретет множество смысловых оттенков; скажем, западники будут говорить не столько о «молодости» русской цивилизации, сколько об ее «отсталости», обусловленной татаро-монгольским игом и долгой оторванностью от общения с Западом. Но для Ломоносова здесь не было никакой двусмыслицы; в его стихах звучит искреннее ликование по тому поводу, что и Россия, долгое время прозябавшая на задворках западной цивилизации, вышла наконец на мировую арену, на широчайший простор всемирно-исторического движения. Так же относился к этому и тот, кто затеял все эти перемены в жизни России, Петр I. Как-то в 1713 году, осушив стакан по поводу только что спущенного корабля в Петербурге, он сказал присутствующим, указав на новую столицу: «Снилось ли вам, братцы, все это тридцать лет назад? Историки говорят, что науки, родившиеся в Греции, распространились в Италии, Франции, Германии, которые были погружены в такое же невежество, в каком остаемся и мы. Теперь очередь за нами: если вы меня поддержите, быть может, мы еще доживем до того времени, когда догоним образованные страны».

    Ломоносовская ода 1741 года почти вся и состоит из детального описания того, как именно российский «младой Орел» терзает «Льва», то есть Швецию. Красочно изобразив в ней поражение Карла XII (под именем Градива-Марса), Ломоносов далее описывает «приход Венеры и Дианы», которые облегчают страдания «прехраброго воина» целительными мазями, замешанными на воде Секваны (Сены). Речь идет о дипломатических усилиях Франции по вовлечению Швеции в войну, не обличить которые Ломоносов, разумеется, не мог. Затем в оде снова, уже вполне традиционно, прославляется всеобщий мир, нарушаемый злокозненным Западом, выражается уверенность в непобедимости России и многозначительно перечисляются победы русского оружия. Однако в ней появляется и совершенно новый мотив – мотив, который позже сыграет громадную роль в русской политической поэзии. Повторяясь вновь и вновь, многообразно видоизменяясь, он встретится у Державина, Пушкина, Лермонтова, Тютчева – и так далее вплоть до Блока и Мандельштама. Это прямое обращение к Западу, гневное и негодующее:

    К пределам нашим что ж пришли?

    Надежда кажет что впреди?

    Надежда ныне вам не лжива!

    К себе вас та земля влечет,

    В которой мед с млеком течет?

    Ну ж впредь; пройдите! Нет и дива!

    Оно поразительно напоминает подобные же обращения в знаменитых стихотворениях Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», написанных через девяносто лет после появления ломоносовской оды. Однажды найденная форма оказалась наиболее удачной; дальше поэты будут уже сознательно опираться на те образцы такого рода поэзии, которые были даны Пушкиным; но это первое совпадение удивительно. Нагромождение риторических вопросов и восклицаний, саркастические призывы вроде «Ступайте ж к нам: вас Русь зовет!» («Бородинская годовщина»), общий строй произведения, обличительный и развенчивающий – все это здесь оказывается удивительно схожим у обоих авторов. Конечно, у Ломоносова это выражено еще очень тяжеловесно по сравнению с Пушкиным. В связи с этим можно вспомнить известное высказывание последнего о поэзии Державина: «дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника». Развивая метафору, можно сказать, что у Пушкина перевод оказался несравненно благозвучней, чем у Ломоносова, но оригинал в данном случае остался тем же. Кстати, для сравнения можно привести и соответствующую строфу Державина, также очень любившего педагогические обращения к Западу:

    О вы, что в мыслях суетитесь

    Столь славный россу путь претить,

    Помочь врагу Христову тщитесь

    И вере вашей изменить!

    Чем столько поступать неправо,

    Сперва исследуйте вы здраво

    Свой путь, цель росса, суд небес;

    Вы с кем и на кого хотите?

    И что ваш року перевес?

    («На взятие Измаила», 1790)

    Вообще у Ломоносова не так уж редко встречаются строки, своей интонацией вызывающие в памяти те или иные произведения Пушкина. Возьмем, например, отрывок из «Оды 1748 года» (она также приводится здесь в Антологии):

    Да движутся светила стройно

    В предписанных себе кругах,

    И реки да текут спокойно

    В тебе послушных берегах;

    Вражда и злость да истребится,

    И огнь и меч да удалится

    От стран твоих и всякий вред, -

    и сравним его с «одическим» вступлением к «Медному всаднику»:

    Красуйся, град Петров, и стой

    Неколебимо, как Россия.

    Да усмирится же с тобой

    И побежденная стихия;

    Вражду и плен старинный свой

    Пусть волны финские забудут

    И тщетной злобою не будут

    Тревожить вечный сон Петра!

    И в оде Ломоносова, и в «петербургской повести» Пушкина (к рассмотрению которой мы еще вернемся), в сущности, речь идет об одном и том же. Ода написана «на день восшествия на престол Елисаветы Петровны», дочери Петра I. До нее на этом престоле (после самого Петра) побывали и Петр II, при котором столица была перенесена обратно в Москву, и герцогиня курляндская Анна, которая, не доверяя русским, набирала свое правительство в Германии и оставила после смерти регентом «каналью курляндца», Бирона. Неудивительно, что с воцарением Елизаветы, заявлявшей о своем намерении следовать заветам отца, у русских появились надежды на избавление от придворного засилья немцев и возобновление петровских начинаний. Ломоносов, разделявший эти настроения, постарался передать их в своей оде со всем доступным ему красноречием. Почти через столетие и по другому поводу у Пушкина в «Медном всаднике» появляются те же мотивы: незыблемость Петербурга здесь означает прочность, непоколебимость петровских свершений и долговечность всего петербургского периода русской истории.

    В «Оде 1748 года» у Ломоносова не встречается почти ничего нового по сравнению с его более ранними произведениями; но обычные для него темы разработаны здесь с исключительным для XVIII века совершенством поэтического языка. Россия выглядит в оде уже как нечто непомерно огромное и мощное:

    Она, коснувшись облаков,

    Конца не зрит своей державы;

    Гремящей насыщенна славы,

    Покоится среди лугов.

    В остальном тут звучат уже известные нам мотивы; зато в «Оде Петру Феодоровичу», написанной в 1761 году, появляется много нового. Приветствуя вступление на русский престол герцога Голштинского, нареченного в России Петром Федоровичем, Ломоносов как бы между прочим поручает ему такую программу внутренней и внешней политики, с которой не справился бы и Петр Великий. Петр III, мелочный и скудоумный, с наслаждением одевавшийся в прусский мундир и горячо почитавший великого монарха Фридриха II (который еще при Елизавете Петровне был наголову разбит русскими войсками, взявшими Берлин в 1760 году), узнает из ломоносовской оды, что несмотря на жалость к истерзанной войной Германии, ему необходимо довершить начатое, удержать за Россией занятую ею Восточную Пруссию и навести окончательный порядок в Европе, которая

    Внимая смотрит на Восток

    И ожидает изумленно,

    Какой определит ей рок.

    Но и это между делом. Главное, чем надлежит заняться новоиспеченному русскому императору – это подготовкой грандиозной всеазиатской экспансии:

    Чтоб Хины (т. е. китайцы – Т. Б.), Инды и Яппоны

    Подверглись под твои законы.

    Тогда, говорит Ломоносов Петру III, по окончании этих дел, покорив Китай, Японию, Индию и умиротворив Европу, можно будет на досуге проводить время в полезных для России трудах:

    И каждой день златого веку,

    Коль долго можно человеку,

    Благодеяньями венчать.

    Как известно, Петр III вскоре достойно оправдал эти надежды. Труп Екатерины Петровны не успел еще остыть, а новый русский император уже отправил к прусскому королю курьера с письмом, в котором в самых искательных и раболепных выражениях предложил ему возобновление «доброго согласия и дружбы». Уступив своему кумиру Фридриху все уже завоеванные было Россией территории, Петр III занялся на досуге округлением границ своей родной Голштинии, двинув русское войско на ее обидчицу Данию. Может быть, из-за всего этого в следующей своей оде, посвященной восшествию на престол Екатерины II, Ломоносов уже не отдается так непосредственно геополитическим мечтаниям. Ода написана более сухим тоном и, в сущности, лишь выражает надежду, что новая государыня будет продолжать хотя бы политику Елизаветы. Традиционные славословия русскому монарху, открывающие оду, Ломоносов здесь произносит как бы скороговоркой, сразу переходя к делу – долгому и страстному обличению «поносного мира», заключенного свергнутым императором Петром III:

    Слыхал ли кто из в свет рожденных,

    Чтоб торжествующий народ

    Предался в руки побежденных?

    О стыд, о странной оборот!

    Увлекаясь, поэт изображает даже раскрывшийся гроб Петра Великого, откуда сам пробудившийся преобразователь, перечислив «тьмы своих заслуг», взывает:

    На то ль воздвиг я град священный,

    Дабы врагами населенный

    Россиянам ужасен был

    И вместо радостной столицы

    Тревожил дальные границы,

    Которы я распространил?

    Что-то очень личное чувствуется здесь в горячности Ломоносова; и действительно, ученому на протяжении всей его жизни приходилось вести изнурительнейшую борьбу с высокопоставленными иностранцами, жившими в России. Иногда горечь от этого противостояния в самом деле доходила до того, что и весь Петербург мог показаться Ломоносову городом, «населенным врагами». Современникам Петра все чужеземцы, окружавшие реформатора, казались его верными сподвижниками; в то же время все родное и национальное связывалось в их сознании с глухим противодействием реформе. Это было вполне естественно, потому что сами петровские преобразования имели западническую направленность. Во времена Ломоносова всем уже стало ясно, что европейцы, осевшие в России, могут повернуть вспять дело Петра еще успешнее, чем это сделали бы сами русские. Ничто так не отравляло жизнь Ломоносову, как это вечное противоборство с влиятельными чужаками. В «Оде Екатерине Алексеевне» он то и дело упоминает о них, более или менее уничтожающим образом; наконец, видимо, не выдержав, поэт разражается несколькими яростными строфами, обращаясь в них уже прямо к надменным пришельцам с Запада:

    А вы, которым здесь Россия

    Дает уже от древних лет

    Довольство вольности златыя,

    Какой в других державах нет,

    Храня к своим соседам дружбу,

    Позволила по вере службу

    Беспреткновенно приносить;

    На то ль склонились к вам монархи

    И согласились иерархи,

    Чтоб древний наш закон вредить?

    И далее:

    Обширность наших стран измерьте,

    Прочтите книги славных дел,

    И чувствам собственным поверьте,

    Не вам подвергнуть наш предел.

    Исчислите тьму сильных боев,

    Исчислите у нас героев

    От земледельца до царя

    В суде, в полках, в морях и селах,

    В своих и на чужих пределах

    И у святого алтаря.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...