Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Глава XII. Пекин. Городская жизнь

    То удивительное простодушие, которое так поражало меня в китайских молодых девушках, в той или иной степени присуще всей китайской нации. Когда ты на улице расспрашиваешь о чем-нибудь пекинского местного жителя, вокруг обязательно соберется небольшая толпа зевак, которая будет внимательно следить за ходом вашей с ним беседы (причем у многих из них будут приоткрыты рты от изумления). Китайцы ведут себя очень по-детски, и поначалу это производит странное впечатление. Это свойственно не только китайцам: я много общался в Питере и за границей с европейцами и американцами, и меня всегда удивляла и забавляла их бесхитростная наивность (особенно это касается американцев). Мы рядом с ними выглядим как умудренные жизненным опытом взрослые по сравнению с детьми. Я объяснял это всегда тем, что наша история, жестокая и кровавая, могла бы еще и не так нас умудрить. Но ведь в Китае история была ничуть не лучше! Относительное затишье там чаще всего быстро сменялось новыми потрясениями: войнами, революциями, голодом и разрухой. Впрочем, в России наивное простодушие (если оно когда-то и было у нас), устранили быстрее и вернее всего не разнообразные исторические пертурбации, а школа, которую все мы прошли в советское время. В свой поздний период эта школа сумела выработать у нашего населения цинизм настолько колоссальный и всеобъемлющий, что даже распад СССР был воспринят им лукаво и с хитринкой («на такие штуки мы не ловимся»), как очередной выверт окончательно выжившей из ума власти. Символом этого позднесоветского цинизма была отвратительная фраза «я вас умоляю!» (в значении «меня не проведешь»), одно время вошедшая у нас в моду и распространившаяся почти повсеместно. Сейчас, к счастью, эта фраза ушла в прошлое, отмерев вместе с «дефицитом», «непыльной работой» и «вас много, а я одна». Право, ради этого стоило развалить не одну сверхдержаву.

    Простодушие китайцев и простодушие европейцев имеют разную природу, хотя на первый взгляд они и схожи. Европейцы и американцы кажутся нам такими бесхитростными из-за того, что они, как дети, воспринимают все очень прямолинейно и незамысловато. По идее, каждое новое поколение должно наследовать те культурные и исторические достижения, которые были накоплены до него – но в западном мире было уже столько всего, что современные его представители, похоже, совсем оставили надежду разобраться во всем этом богатстве и применить что-нибудь из него для своих непосредственных целей. У меня вызывала и смех, и досаду реакция телекомпании CNN (чуть ли не лучшей на Западе) на югославские события. Серия репортажей на эту тему под горделивым названием «Strike Against Yugoslavia» (удар по Югославии) поражала своей крайней наивностью и полным непониманием сути происходящего. Я не мог упустить случай лишний раз попрактиковаться в английском языке, и поэтому, придя вечером в отель и развалившись на роскошной кровати, первым делом включал телевизор, настроенный на CNN – единственный англоязычный канал в Пекине. Речь там шла только о Югославии, как будто других событий в мире не происходило, и все освещалось так пропагандистски, что я не раз с умилением вспоминал старые добрые советские времена, а именно программу «Время» (да простится мне столь плоский каламбур). Репортеры там вопрошали косовских беженцев: что вас гонит оттуда, ведь не натовские же бомбежки? Нет, отвечали им албанцы на безупречном английском языке, это сербы нас выгнали из Косова. Доблестный ветеран вьетнамской войны призывал ввести в Сербию американские войска и навсегда покончить с преступным режимом Милошевича. Когда же ему напоминали о хорошо известных событиях, знакомых ему не понаслышке, он очень волновался и говорил, что вьетнамцы воевали за родину, а сербы за своего диктатора и пальцем не пошевельнут (как будто Россия не положила за своего диктатора не так давно несколько десятков миллионов трупов). Я, конечно, понимаю, что какому-нибудь парню- налогоплательщику из Техаса, который слыхом не слыхивал не то что о Сербии, но и о Европе тоже, нужно промыть мозги очень основательно, чтобы он отдал свои кровные трудовые денежки на защиту одной мелкой балканской народности от другой – но зачем же делать это так глупо и бездарно? Раньше я, надо сказать, был лучшего мнения об американской пропаганде. В течение всей югославской кампании (которая не кончена еще и теперь, когда я пишу в Петербурге эти свои заметки) средства массовой информации, как о чем-то самом важном и существенном в этом деле, сообщали о рейтинге президента Клинтона среди американского народа, который то поднимался, то опускался, вызывая малопристойные аналогии. Дополнительный комизм западным репортажам придавало то, как они произносили имя югославского «лидера» – Милосевич. Это звучало так по-детски, что их ребяческая обида на этого самого «мистера Милосевича» за то, что он никак не хочет сдаваться, уже не удивляла – скорее вызывали жалость сами американцы, ввязавшиеся по собственной глупости в эту унылую авантюру.

    Китайцы тоже ведут себя очень простодушно, но совсем по другой причине. Дело в том, что в своей основной массе они совсем не так давно стали городскими жителями, переселившись в города из деревень. Китай всегда был страной очень деревенской, да и сейчас в нем сельских жителей по-прежнему насчитывается чуть ли не миллиард человек. Примерно в этой же пропорции, наверное, распределялось и население России в начале ХХ века. Мне такая структура общества представляется самой правильной и разумной. Попытка приобщить всю массу населения к культуре не приводит ни к чему хорошему. Культура – это палка о двух концах. Для нации перейти из дикого состояния в культурное довольно просто, а вот обратного пути уже нет и быть не может. Когда Петр проводил свои реформы, он не только насаждал просвещение в дворянской среде, но и закрепостил сельское население, то есть перевел высшую, господствующую прослойку в более поздний исторический возраст, а низшую – наоборот, в более ранний. Искусственность этой операции и привела к тому, что высшая прослойка всю свою историческую жизнь томилась и изнывала не меньше, чем низшая – только она плакала не о своей судьбе, а о народной (и в конце концов не перенесла несправедливости такого порядка вещей и разрушила петровское государственное здание – но это уже совсем другая история). Петровское общественное устройство, с одной стороны, привело к невиданному культурному взлету, а с другой – сберегло силы нации, оставив главный их запас в неприкосновенности. Культурой занималась в основном одна и та же, очень тонкая прослойка населения. Ее можно уподобить цветущему, тесно сплетенному ковру из лотоса, покрывающему поверхность озера и расположенному над огромной толщей воды. Основная же масса русского населения оставалась совершенно непросвещенной, но особо выдающиеся ее представители все-таки пробивались к сладким плодам культуры (которые я, если бы не потратил уже только что эту метафору, сравнил бы с тем лотосом, который пожирали гомеровские лотофаги, забывая себя, свою родину и свое прошлое). В тогдашнее общественное сознание очень глубоко внедрилось убеждение, что люди бывают двух сортов и назначение у них разное (и действительно, трудно было сравнивать грязного Ваньку и Петрушку с образованным барином, знавшим в совершенстве пять языков и на одно шампанское выбрасывавшим больше денег за обедом, чем стоили Ванька и Петрушка вместе взятые). Что-то похожее было и в античном мире, который в сознании греков фатально разделялся на эллинов и варваров – и даже для Спартака древний историк не нашел большего комплимента, чем то, что он по духу был скорее эллин. Кажется, при Николае I был курьезный и трагический случай, когда какого-то крепостного попытались обучить наукам и искусствам. Кончилось это тем, что он повесился, и правительственный вердикт по этому делу повелел больше таких экспериментов не производить. И действительно, культура – это вещь довольно опасная, и подходить к ней нужно с большой осторожностью. Лучше всего, когда все тяготы утонченной культуры несет на себе одна небольшая часть населения, специально предназначенная для этой цели. Так и было задумано Петром – только те, кому он доверил эту миссию, не справились с ней и, не выдержав тяжкого бремени, возложенного на них, попытались раствориться в 1917 году в народном море (кое-кто, впрочем, оказался покрепче, и уехал в Париж, поближе к своей духовной родине). Но это было уже потом, а поначалу, в течение двухсот лет, общественное устройство Российской Империи выглядело стройным и правильным. Культурной, интеллектуальной и государственной работой была занята лишь одна узкая прослойка населения, но прийти к чрезмерно утонченной перекультуренности ей не давал постоянный приток свежих сил из народа. Он постепенно размывал эту прослойку, превращая ее из дворянской в интеллигентскую и разночинскую. На Западе не было такого четкого расслоения, и культура там быстро начала застаиваться, чрезмерно усложняться и утончаться. Поэтому я и говорю, что не стоит просвещать всю массу населения сразу. Все равно то, что она получит, будет не культурой, а лишь ее заменителем. То, что сейчас называется массовой культурой, это и есть такой заменитель, результат бездарного и бессмысленного компромисса, достигнутого между интеллектуалами и толпой. Не стоило бы такую важную вещь, как культура, разменивать столь мелкой монетой, как романы- бестселлеры, общественное телевидение и конвейерная голливудская продукция. С другой стороны, и сама интеллектуальная прослойка тоже теряет в таких условиях подлинные ориентиры, быстро привыкая к пластиковому массовому вкусу. Так что это смешение плохо для всех, и лучше всего было бы так и оставлять большую часть населения каждой нации в невежественном и непросвещенном состоянии (не отбирая, впрочем у нее потенциальных возможностей к просвещению), а на меньшую возложить задачи культурные и интеллектуальные. Константин Леонтьев такое общественное устройство называл «цветущей сложностью»; впрочем, он предсказывал, что этот период цветения недолговечен, он быстро переходит в «смесительное упрощение» – что мы сейчас и наблюдаем.

    В России, как и на Западе, теперь уже невозможно освежить свое сознание, окунувшись в темную, прозрачную, отстоявшуюся народную массу, не развращенную еще сладкими и ядовитыми плодами культуры. Некому там теперь и взглянуть на культурную постройку свежим взглядом. Сталин в свое время, пытаясь на равных соревноваться с Западом, перегнал все наше сельское население в города, где оно и приобщилось к тому жалкому культурному суррогату, который ему сочли нужным преподать. Как я уже говорил, обратного пути тут нет. Мы навсегда растратили на этом возможности и силы нашей нации, и сделали это глупо и расточительно. Конечно же, намного лучше было бы, чтобы такой переток совершался медленно и постепенно – но история не пишется в кондиционале. В Китае же этот ресурс пока что не задействован. Из этой нации еще можно вылепить все, что угодно – тогда как Россия (не говоря уже о Западе) навсегда останется такой, как сейчас. Другое дело, что из Китая лепят не совсем то, что хотелось бы. О культуре здесь, похоже, никто особо не задумывается, и основная цель всех преобразований, который идут очень интенсивно в последние несколько десятилетий – догнать экономически Запад и Японию. Китайцы поняли, наконец, что сейчас господство над миром (а они с этой идеей как будто никогда и не расставались) можно получить и чисто экономическими методами. И, надо сказать, они достигли здесь больших успехов. Объем промышленного производства в Китае если еще не превысил американский, то сделает это в самом скором времени. Большая часть этой продукции идет на экспорт в Европу и Америку, превращая китайскую экономику в гигантский насос, выкачивающий капиталы и технологии из мирового хозяйства.

    Отпечаток деревенского жизненного уклада по-прежнему очень заметен в Китае, даже в больших городах и столицах. В Пекине между широкими проспектами (которые, похоже, прорубались здесь так же безжалостно, как и в Москве), в двух шагах от сияющих небоскребов находятся трущобы, как будто сошедшие со страниц иллюстрированных советских пособий по «городам контрастов». Как- то вечером, после целого дня, проведенного на выставке, мы с Димой решили отыскать древний пекинский квартал Xuanwu (Суаньву), построенный в эпоху Цин и специализирующийся, согласно нашему путеводителю, на продаже картин, рисовой бумаги, туши, кисточек и прочих мелких вещиц, приводивших меня в Китае в восторженное оцепенение, близкое к нирване. Главное же, что нас интересовало там – это фарфоровые изделия. Я сразу сказал Диме, что пока я не найду себе настоящую кружку с императорскими драконами, а также и заварочный чайник соответствующего вида, из Китая я не уеду. Уже начинало темнеть, когда мы вошли в этот квартал – но не с парадного входа, рассчитанного на туристов и покупателей, а с черного, предназначенного для местных жителей. Представьте себе сплошное нагромождение очень мелких, серых и обшарпанных домиков, стоящих вплотную друг к другу. Окон в них чаще всего никаких нет, а смыкающиеся вплотную стены образуют длинные прямые улицы, или, скорее, проходы, и ширина их такова, что иногда можно коснуться обеих стен одновременно, растопырив руки. Мы шли по этому прямоугольному лабиринту, то и дело сворачивая наугад и пытаясь выбраться хоть куда-нибудь на большую дорогу. Обитателей квартала нам почти не встречалось; они, видимо, уже разошлись по своим жилищам и сидели там без света. Вся эта обстановка производило жутковатое впечатление своим мрачным и унылым однообразием. Запах в квартале стоял невыносимый, потому что никакой централизованной канализации там явно не было. Местные жители довольствовались общественными туалетами, узнать о расположении которых можно было за версту, а то и дальше. Большая часть китайских горожан даже в Пекине и Шанхае живет именно в таких условиях – и, если судить по тому, что в городском транспорте и на центральных улицах людей, в общем-то, не так уж много (сутолока в питерском и московском метро несравнимо больше, чем в пекинском), то местные жители, очевидно, практически никогда и не выходят за пределы своих трущобных кварталов, проводя там всю свою жизнь.

    Наконец мы вышли на главную улочку в этом квартале. Вдали виднелись торговые ряды с расставленными на них божками и вазами. В начале этой улицы стоял небольшой домик, в окне которого я увидел несколько грязных статуэток. Не сообразив, что это просто чье-то жилище, я открыл дверь и вошел внутрь, ликующе сказав при этом Диме: вот он фарфор, наконец-то! В помещении был пожилой китаец весьма потертого вида, который встал при нашем появлении и, немного поразмыслив, сделал пригласительный жест. Чуть поодаль сидела его почтенная супруга, вязавшая при свете тусклой и пыльной лампочки. Не почувствовав никакого подвоха, я начал спрашивать по- английски, как у них тут насчет китайского фарфора, столь хорошо известного во всем мире. Хозяин выслушал меня очень внимательно, подумал и показал мне на стул; садись, дескать, чувствуй себя как дома (теснота там, надо отметить, была ужасная, в домике хватало места только на то, чтобы разместить в нем стол, кровать и два стула). Нет-нет, сказал я, нам нужен только фарфор, больше ничего. Китаец недоумевающе развел руками и протянул мне дымящуюся трубку, взяв ее со стола. «Ну, он тебе уже все предложил», иронизировал впоследствии Дима, «и присесть, и покурить. Нет, подавай ему фарфор, и все тут». Я и сам долго смеялся потом, вспоминая этот казус и представляя себе, как это выглядело в глазах хозяина: ввалились в дом среди ночи два северных варвара, и требуют, понимаете ли, китайский фарфор – а я ведь в конце концов сумел объяснить ему, что мне нужно, показав в разговорнике соответствующий иероглиф, который китайская бабушка разобрала с помощью очков. «Цицы!», воскликнули хозяева домика и переглянулись. Считается, что лицо китайца, особенно пожилого, никогда не выражает никаких чувств. Но на этот раз недоумение их было настолько сильным, что оно отобразилось на их лицах предельно явственно и недвусмысленно. Пробормотав какие-то извинения, мы выскочили на улицу. «И никакой неловкости не произошло», как прокомментировали бы этот случай Мандельштам или Ахматова. Зато я видел изнутри китайский дом.

    После таких приключений я всякий раз чувствовал, что еще немного, и я уже перестану здесь чему-либо удивляться – не потому, что я стал привыкать ко всем этим, крайне необычным, на мой взгляд, вещам, а потому что мой мозг окажется уже просто не в силах удивиться еще в большей степени. Из посещения этого квартала я все-таки вынес смутное чувство, что в нем было что-то не так; и это было очень странно, потому что на самом деле в нем все было не так, и непонятно, почему из этого всего я выделил еще что-то особенное. Поразмыслив над этим предметом, я вдруг понял, что меня в нем сильнее всего удивило. Дело в том, что мы ведь забрались тогда в самое обыденное место обитания пекинцев, и хоть оно и выглядело весьма непрезентабельно, жизнь там должна была течь своим обычным чередом, то есть, в сущности, быть такой же, как и везде. В каком-то смысле так оно и было, за одним исключением: в этом квартале совсем не было детей. Позже, специально обратив на это внимание, я заметил, что и во всем остальном Пекине практически невозможно увидеть на улице не только ребенка, но и вообще человека младше двадцати лет (как, впрочем, и кошек, и собак – но эти-то понятно, куда подевались). Зачем их прячут, я не знаю; может быть, в Пекине вообще запрещено иметь детей. Я слышал о китайской политике ограничения рождаемости, но никогда не думал, что она доходит до такой разительной степени. Эта нация остановилась на бегу; ей пришлось завинтить гайки в этом отношении очень круто, иначе еще чуть-чуть – и численность населения в Китае превысила бы все разумные пределы. Такую огромную массу народу нельзя было бы уже ни прокормить, ни одеть, ни обеспечить жильем и работой. Так что Китай тоже кое в чем безрассудно расточил ресурсы своей нации. Для любой страны удобнее всего плавный и постепенный рост населения: тогда более молодые поколения, на которых лежит основная нагрузка по экономическому обеспечению всей нации, численно превосходят более старые. Китайскому же населению расти уже больше некуда (после взрывного скачка рождаемости в эпоху Мао, вдохновленному «великим кормчим»). Ему надо только сокращаться, причем чем быстрее, тем лучше – но так как сокращаться оно может исключительно за счет уменьшения рождаемости, то скоро очень малому количеству молодежи придется нести на себе все экономические тяготы в Китае.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...