Северные Огни
Литературный проект Тараса Бурмистрова

  ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА СОДЕРЖАНИЕ САЙТА ПОСЛЕДНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ

«Записки из Поднебесной» (путевые заметки)
«Россия и Запад» (антология русской поэзии)
«Вечерняя земля» (цикл рассказов)
«Соответствия» (коллекция эссе)
«Путешествие по городу» (повесть)
«Полемика и переписка»
Стихотворения
В продаже на Amazon.com:






Глава X. Пекин. Запретный город

    Мы шли к Запретному городу по улице, прямолинейной, как идеи Мао, и я с упоением вдыхал атмосферу старого Пекина. В каждом городе, везде, куда меня забрасывала судьба, я сразу, чуть ли не с порога, с вокзала, старался воспринять особый колорит местности, таинственный своеобразный отпечаток, наложенный на нее историей, искусством и случайностью. Я доверял своему первому впечатлению от нового для меня города; то ощущение, которое охватывает меня сразу по прибытии в него, обычно остается навсегда, усиливаясь или ослабляясь со временем, но почти не меняясь по существу. Нигде мне не было так хорошо, как в Петербурге; но другие города, проникнутые своим особым очарованием, совсем не похожие на него, тем не менее доставляли наслаждение не менее острое, хотя и совершенно другого рода. Я никогда не забуду тот восторг, который переполнял меня, когда я в первый раз шел по парижским улицам и бульварам (направляясь от Gare du Nord к Bois de Boulogne). Он воздействовал на меня почти физиологически, наполняя мою кровь пузырьками, как шампанское. Этот прилив восторга впоследствии уже больше не повторялся, по крайней мере, с такой силой; но то, что я почувствовал в первый раз «sur un trottoir de Paris», я многократно ощущал и позже. Мое приятное и беспечное flanerie a Paris в конце концов разменяло мелкой монетой то цельное ощущение, которое с такой силой охватило меня в первый раз, но следы его сохранились, и теперь, когда я вспоминаю о Париже, я непроизвольно, задним числом и все остальное мое пребывание в нем окрашиваю в те тона, в которые было окрашено мое самое первое знакомство с ним. Точно так же было и в других городах – с той только разницей, что ощущения от них были другими. Это мог быть сумрачный Берлин – ревущая и грохочущая машина, безостановочный завод, перемалывающий все, что он поглощает, или сырой, прохладный Амстердам, сохранивший уют небольшого приморского городка, даже разросшись до своих непомерных размеров, или скучноватая Прага, претворившая в себе все европейские веяния, переделав их, впрочем, на свой провинциальный мелковатый лад – везде города обладали какой-то единой атмосферой, воспринимавшейся сразу же, при первом в них появлении. Я сразу мог сказать, понравятся они мне или нет, будет ли приятным пребывание в них или станет мучительным. Здесь, в Пекине, мне было хорошо. Что именно мне здесь нравилось, я не смог бы сказать. Сама городская обстановка производила сладостное впечатление чего-то знакомого и издавна полюбившегося, хотя и несколько подзабытого.

    Это ощущение какого-то внутреннего родства с Пекином, в общем-то совершенно незнакомым и чуждым мне пока что городом, подогревалась и тем, что я знал о его истории, одно время довольно тесно переплетавшейся с нашей. Мы направлялись к Запретному городу, императорской резиденции, и я не мог не сопоставлять этот дворцовый и храмовый комплекс с московским Кремлем, возникшим примерно в то же время и, можно сказать, по тому же поводу. После свержения монгольского ига обе страны, Китай и Россия, испытали мощный всплеск национального самосознания, нашедший свое грандиозное символическое воплощение в двух величественных постройках. В обоих случаях это были правительственные резиденции, только в Китае, несколько ранее освободившимся от монгольского владычества, главный упор делался на строительство дворцов в Пекине, а не стен вокруг них – в то время как Москве, уже нанесшей татарам несколько чувствительных поражений, но еще не обезопасившей себя окончательно от их набегов, приходилось заботиться в первую очередь о прочности крепостных укреплений.

    Но для меня гораздо больший интерес представляло не свержение монгольского ига, а предшествующий ему период. Я с детства питаю исключительную страсть к большим империям, к массивным государственным образованиям, вбирающим в свою орбиту десятки и сотни народов, которые таким образом не замыкаются в своей провинциальной узости, а широко воспринимают внешние культурные воздействия (я охотно бы признал и современный Pax Americana, если бы не вопиющее бескультурье этой нации – моя американофобия связана не с тем, что американцы ведут себя во всем мире, как хозяева, а с тем, что они не приносят этому миру ничего значительного и настоящего). Хоть русские князья и писали завещания перед тем, как отправиться к хану в Орду, но зато они не коснели уже в своем узколобом местничестве у себя в уделах, а учились воспринимать Русскую землю как единое государственное тело. «Если бы они были предоставлены вполне самим себе, они разнесли бы свою Русь на бессвязные, вечно враждующие между собою удельные лоскутья», пишет Ключевский. «Но княжества тогдашней северной Руси были не самостоятельные владения, а даннические "улусы" татар; их князья звались холопами "вольного царя", как величали у нас ордынского хана». Западная Европа не прошла этой школы, и не научилась тому единству, которое во все времена отличало Россию – потому ей и было всегда так трудно уживаться с нами бок о бок.

    Я глубоко убежден, что и Римская, и Британская, и Российская империи были великим благом всех племен, входящих в них, и чем большим могуществом были наделены эти империи, тем более значительными были достижения населяющих их народов. Но в мировой истории не было империи более обширной и величественной, чем империя монголов. Она просуществовала более полутораста лет, оказавшись намного более прочным и долговечным образованием, чем творения других мировых завоевателей – Александра Македонского, Тамерлана, Наполеона. В середине XIII века, в пору своего расцвета, эта империя включала в себя, помимо Монголии, Северный Китай (а позднее и южный, вместе с Тибетом), Корею, Центральную и Среднюю Азию, Иран, Закавказье и Русь.

    Чингисхан начал с того, что объединил Монголию в 1206 году. Осенью 1213 года он отправил свои войска на завоевание Китая. Несколько позднее, явившись туда самолично, он взял Пекин. В 1220 году монголы захватывают Бухару и Хорезм, двумя годами позже – Ирак и Армению. Наконец, в 1224 году монголы вторгаются в южную Россию. После смерти Чингисхана империя досталась его сыну Удэгею (занявшемуся завоеванием остатков Китая), а земли к северу от Черного моря – внуку Батыю, который, разгромив Владимир и Киев, уже вторгся было в Венгрию и Польшу, но был остановлен полученным известием о смерти императора Удэгея. Таким образом, было время, и довольно продолжительное, когда Китай и Россия входили в одно государственное образование. Правда, с 1260 года это единство уже стало довольно призрачным – владения Батыя (Золотая Орда) обособились от остальной империи и не вмешивались в ее дела, не допуская в то же время и вмешательства в дела собственные. Ну и, разумеется, ни о каком культурном взаимопроникновении, столь свойственном большим империям, речи быть не могло, все-таки монголы – это были далеко не римляне, которые самым добросовестным образом впитали культуру своей провинции Ахайи, величайшую в мире, и распространили ее затем по всему свету. Россия и Китай остались закрытыми друг для друга. Тем не менее даже это краткое по историческим меркам объединение не прошло бесследно. С Западной Европой мы ни разу не входили в единое государственное тело (если не считать мимолетных эпизодов, связанных с посещением Кремля поляками или Наполеоном – но они, как правило, так заволакивались дымом пожарищ, что ничего нельзя было разобрать в подробностях западного государственного управления). Поэтому, несмотря на то, что мы все-таки европейцы, нам так и не удалось найти с Западом общий язык; во все времена мы были отдельными и чуждыми друг другу мирами – даже тогда, когда в марте 1814 года, освободив Европу, Александр I вступал в Париж, и ликующие парижане, встречавшие его «с неистовым восторгом», кричали, что «он должен остаться у нас, или дать нам государя, на него похожего». С Китаем же случилось по-другому. Советская империя, пожалуй, еще более грандиозная, чем некогда монгольская (до Германии Батый все-таки не дошел), смогла вобрать в себя Китай, хоть его и очень трудно было удержать в подчинении. Я думаю, без того опыта, который один раз проделали монголы, такое объединение вряд ли стало бы возможным. Высказывалось мнение, что и сама Советская Россия – это поздняя наследница монгольской империи, восстановившая те порядки, с которыми она свыклась за долгое время татарского владычества. Если это так, то это наводит, надо сказать, на некоторые невеселые предположения. Столица монгольской империи в XIII и XIV веке находилась в Пекине, а Москва тогда была крошечным захолустным городишком, только начинавшим расти и «собирать русские земли». В XX веке столица советской империи была уже в Москве, а Пекин в ней играл далеко не самую важную, хотя и достаточно значительную роль. Если этот маятник еще раз качнется в другую сторону, плохо же нам придется.

    Очевидно, что столицы государств и империй никогда не возникают в случайном месте и случайным образом. Есть глубокая символичность в том, что именно тогда, когда в России вновь восторжествовали азиатские степные порядки, наша столица была вновь переведена из Петербурга в Москву. Москва изначально была плодом монгольской культуры, этаким русским подражанием Батыеву Сараю (может быть, с этим и связана та глубоко укоренившаяся неприязнь к Москве, которую испытывают сейчас почти повсеместно в России).

    В начале XIV века московское княжество было одним из самых незначительных уделов на Руси. Захудалые местные князья не имели права на великое княжение, но зато оказались несколько более сообразительными, чем их коллеги; они не боролись с татарами, как, скажем, тверской князь Александр Михайлович (имевший, в отличие от москвичей, право на великокняжеский стол), а подкупали их и угодничали перед ними. Иван Калита то и дело появлялся в Орде, причем никогда не приезжал туда с пустыми руками. Москвич вошел в такое доверие к хану, что когда Тверь во главе с князем Александром восстала против монгольского владычества, Ивану Калите было поручено возглавить карательные татарские отряды, что тот и сделал, пройдя с ними по родной земле и «всю землю Русскую положиша пусту», по выражению летописца.

    За это последнее достижение он и получил от хана великокняжеский стол, который так и остался за московскими князьями – так этот город стал русской столицей. Приобретя великое княжение, Иван Калита получил и право собирать ордынскую дань со всех князей, доставляя после этого ее в Орду. Это дало ему значительные денежные средства, которые тратились на покупку сел и городов в соседних уделах (прозвище «Калита», собственно, и означает «мешок с деньгами»). С этого «скопидомства», как называет его Ключевский, и начинается собирание русских земель, которое привело позднее к окончательному возвышению Москвы и объединению под ее властью всего российского государства.

    Несколько ранее почти то же самое произошло и в Китае. Хан Хубилай, внук Чингисхана, пришел к власти не совсем законным путем, и в связи с этим принял решение перенести свою резиденцию из Монголии в Китай, подальше от своих политических противников. Место для нее было выбрано рядом с древним китайским городом Чжунду, одним из важных политических центров Китая. Монголы выстроили там новый город, Даду (Пекин), ставший столицей объединенного государства (само название его означает «великая столица») и сохранивший этот статус с некоторыми перерывами до настоящего времени. Главной резиденцией монголов стал Запретный город в Даду, выстроенный по образцу древних китайских столиц (точно так же итальянские архитекторы, строившие Кремль, отталкивались при этом от киевских и владимирских традиций). Покоренный Китай был намного культурнее, чем его завоеватели, и оказывал большое влияние на их архитектурное творчество. Дворец монголов просто повторял по планировке старые китайские императорские дворцы. Правда, стремительно выросшие пышные сооружения не могли, к сожалению, в одночасье избавить диких монголов от их привычек – в зимние холода они ставили юрты прямо во дворце, чтобы согреться.

    Объединив Китай под своей властью (а заодно и присоединив Тибет) хан Хубилай основал империю Юань со столицей в Пекине. Она просуществовала почти сто лет, до 1368 года, когда бунты против монгольского владычества, прокатившиеся по Китаю, завершились взятием мятежниками Пекина и установлением новой, китайской династии Мин. Императором стал один из руководителей мятежа, Чжу Юаньчжан, выходец из бедной крестьянской семьи. Несмотря на свое плебейское происхождение, новая династия хорошо понимала задачи текущего момента – дворцы и храмы, построенные в ту эпоху, превзошли по своей грандиозности все, что когда-либо возводилось в Китае. Страна тогда переживала огромное общенациональное воодушевление в связи с изгнанием монголов, которое и вылилось в это колоссальное строительство. То же самое происходило и в России при Иване III, которому его могущество после присоединения Твери и падения Золотой Орды показалось настолько возросшим, что он начал искать для него совершенно новые формы, назвался Божией милостью царем всея Руси и выписал из Италии мастеров для строительства кремлевских дворцов и соборов (были и свои, московские, но у них дело что-то не заладилось; постройка замечательно дошла до сводов, а потом почему-то развалилась). Архитектурный ансамбль Кремля, действительно грандиозный, был, наверное, первой попыткой соединить русское национальное самосознание, после Куликовской битвы испытывавшее мощный подъем, и западную художественную технику. Позднее, с основанием Петербурга, этот прием был поставлен на поток, и когда после взятия Парижа город на Неве стал ощущать себя мировой столицей, там очень кстати пришлись великие творческие достижения француза Монферрана и итальянца Росси.

    В Китае тоже была не одна столица. Чжу Юаньчжан, вождь крестьянского восстания, провозгласил себя императором только после того, как взял Пекин, но уже двенадцатью годами ранее ему удалось захватить Нанкин – город, добрый десяток раз становившийся столицей различных мелких китайских царств. Монголы отучили Китай от раздробленности, и новой династии Мин уже не надо было изобретать что-то, кроме восстановления государственности по монгольскому образцу, но на своей национальной основе. Север страны тогда еще был сильно разорен, поэтому Чжу Юаньчжан обосновался на юге, на берегу реки Янцзы, и назвал свою столицу Нанкин («южная столица» по-китайски). Пекин превратился в небольшой административный центр, а его роскошные дворцы были разобраны и переправлены в Нанкин. Целых полстолетия в южной столице возводились дворцовые ансамбли, призванные символизировать величие объединенной империи. Среди них был и новый Запретный город, и Императорский город, резиденция новой династии. Потом, правда, от них остались одни основания. Все было снова разобрано и перевезено в Пекин, и тот дворец, который и сейчас можно увидеть там в Запретном городе, повторяет нанкинский в общих чертах. Что же произошло? По всей видимости, Нанкин, выросший, как и Москва, под монгольским игом, перестал соответствовать амбициям окрепшей династии. Ее не устраивали теперь свои старые, уже казавшиеся скромными, достижения: изгнание северных варваров и объединение Китая под своей властью. Она перевела столицу на север, восстановила Великую стену и завоевала Вьетнам.

    То же самое происходило и у нас, только Москва несколько дольше удерживала свой столичный статус. Петр не любил ее; Кремль напоминал ему о стрелецких бунтах, новые начинания наталкивались там на стену косности и упрямства, которую даже Петру с его железной волей преодолеть было нелегко. В XVII веке Москва уже не видела новых задач, стоявших перед государством. Тот самый национальный подъем, который охватил Россию после свержения ига, сослужил Москве плохую службу, остановив ее в своем развитии – ведь было достигнуто то, что являлось неистовой мечтой многих поколений, куда же было еще двигаться и к чему стремиться? С другой стороны, Москва, победив татар, переняла очень многое от их порядков. Сам титул «царь» уже напоминал о татарах (древняя Русь так называла ханов Золотой Орды). В 1721 году (ровно через триста лет после перевода китайской столицы из Нанкина в Пекин) Петр провозглашает себя императором, и Московское царство становится Российской империей. Петр переносит и столицу из Москвы, но в совершенно другом направлении, чем это было сделано в Китае. Китайская династия Мин, обосновавшись в Пекине, подчеркнула тем самым то, что она заняла место монголов и имеет поэтому такие же права на власть в Китае и на новые, дальнейшие завоевания. При таком подходе Петру надо было переезжать со своим двором в Сарай, бывшую монгольскую столицу, выстроенную ханом Батыем в волжских степях (неподалеку от теперешнего Волгограда). И Петр действительно сперва устремился в этом направлении, обратив на юг в начале царствования, как говорит Ключевский, все свои усилия и народные силы. На азовском море была даже основана новая столица, Таганрог. Петр взялся за дело очень серьезно: от Москвы до Азова прокладывалась дорога, строились каналы между Волгой и Доном, на Азовском море появился русский флот. Но потом в дело вмешалась Европа, увлекая Россию в свои запутанные политические комбинации. С северо-запада России угрожала воинственная Швеция, господствовавшая в то время над балтийскими государствами, Дания и Польша искали в России союзника для борьбы со Швецией. «Это заставило Петра повернуть свои усилия с берегов Черного и Азовского морей к Балтийскому морю, перегнать туда народные силы, направленные на внешнюю борьбу», пишет Ключевский. «Новой столицей государства суждено было стать не Азову или Таганрогу, а С.-Петербургу».

    Это и привело к такому тесному сближению с Европой, в которое Россия втянулась в последующие двести лет. Перенеся столицу в Петербург, Россия, можно сказать, сама стала европейским государством. В Китае же это движение было направлено в другую сторону – но в обоих случаях оно выглядело как восхождение на новую ступень, достигнутое при помощи одного и того же средства. Позднее китайская столица еще не раз перемещалась в Нанкин, но в конце концов она установилась все-таки в Пекине. Есть много общего между Пекином и Петербургом, и именно по причине сходного исторического происхождения этих двух городов. Они даже называются одинаково (Пекин по-китайски звучит как Бэйцзин, «Северная столица»). Пекин, как и Петербург, сразу, изначально отстраивался как столичный императорский город. И там, и там строительство велось не хаотично, а по единому плану, и планировка этих городов и сейчас производит впечатление регулярной, правильной и геометрически строгой. Ни в одной другой столице я не видел таких широких, ровных и прямых проспектов, как в Пекине и Петербурге. Есть и другое сходство: отстраивая Пекин, китайские власти согнали туда не меньше миллиона крестьян, солдат, пленных и заключенных, и всего за восемнадцать лет возродили его архитектурное величие. Петру было не занимать азиатского деспотизма: он возвел свою столицу в два раза быстрее, положив в невских болотах также немало трупов.

    Все эти исторические параллели занимали мои мысли еще до нашего отъезда, когда в Петербурге я пытался на скорую руку узнать что-нибудь о Китае. Полученные сведения дразнили мое любопытство и горячили воображение. Когда я сидел в Публичке за какой-нибудь старинной английской или французской книгой с описанием Запретного города, мне очень живо представлялись огромные и праздничные императорские дворцы, многоярусные крыши храмов, выложенные разноцветной черепицей, реки и озера в цветущих парках с ажурными мостиками через них, сосновые и кипарисовые рощи по берегам. Действительность оказалась настолько не соответствующей ожиданиям, что мы даже не узнали Запретный город, когда впервые его увидели. Пройдя один или два квартала, мы уткнулись в невысокую и невзрачную крепостную стену – и пошли дальше, не обратив на нее особого внимания. Даже на Кремль это было совершенно непохоже. Наверное, китайские императоры полагали, что Великой стены, огораживающей Империю, вполне достаточно для достижения всей возможной пышности и блеска, зачем же тратиться еще и на возведение дополнительных укреплений вокруг своей резиденции? Так или иначе, но нас такой подход сбил с толку, и мы около часа блуждали по окрестным кварталам в поисках главной пекинской достопримечательности. Скучно нам, конечно, не было, но все-таки хотелось начать осмотр Пекина с самого известного и замечательного в нем. Поэтому мы решили спросить дорогу у аборигенов, приготовившись заранее к тому, что азы иностранных языков им придется изучать по ходу дела, беседуя с нами. Но неожиданно все получилось по-другому. Первый же встречный китаец, выслушав мою английскую просьбу, вежливо сказал мне: «Je ne parle pas anglais, monsieur. Peut-etre vous parlez francais?» Я настолько был огорошен, что не сразу переключился с языка на язык. Впоследствии это короткое общение на французском я вспоминал с особым удовольствием – хоть на одну минуту, но оно напомнило мне о Париже, об очаровании тамошней городской и уличной жизни, и аура этого парижского шарма отчасти перешла и на Пекин.

    Снова обогнув крепостную стену, огораживающую Запретный город, мы вышли на знаменитую площадь Тяньаньмэнь. Главный вход в императорскую резиденцию назывался так же (Тяньаньмэнь по-китайски – Врата небесного умиротворения; это название связано с тем, что ворота, стоявшие здесь до этого, сгорели от удара молнии в 1456 году, после чего пришлось задобрить разгневанное божество новыми воротами и новым названием). Через этот выход император каждый год в день зимнего солнцестояния отправлялся для совершения жертвоприношения в Храм Неба, а в день летнего солнцестояния – в Храм Земли (по китайским представлениям, 22 декабря достигает своего апогея могущество силы инь – темного, холодного, земного, женского начала; 22 июня – могущество ян – светлого, теплого, небесного, мужского начала). Здесь же, у выхода из ворот Тяньаньмэнь, оглашались императорские указы. Сами императоры не очень-то любили покидать свою резиденцию. Вся их жизнь проходила в Запретном городе, и они оставляли его, как правило, только для того, чтобы принести жертвы Небу и Земле, помолиться об урожае и покаяться в Храме поста и покаяния – в этом, собственно, и заключались все главные обязанности императора.

    Сейчас над воротами Тяньаньмэнь висит огромный портрет Мао Цзэдуна, который как будто взирает на свой собственный мавзолей, расположенный на площади (монументальное сооружение в советском стиле). Пройдя под бесстрастным ликом «красного императора», мы вошли в Гугун. Вокруг нас виднелись дворцы и башни, возвышались белокаменные триумфальные колонны с вырезанными на них драконами и облаками – вроде бы там было все, что обещано. Но выглядело все это совсем уж тускло и невзрачно. Никакой пышности и размаха не чувствовалось в этих дворцах; от них не захватывало дух, как от Исаакиевского или Кельнского собора, они не потрясали воображение так, как дворцы и замки Парижа или Люксембурга. В европейской архитектуре чувствуется какая-то взрывная напряженность, иногда даже лихорадочность, неистовство, исступление. Новая история Европы начиналась со средневековья, и его искусство, готика, с ее безудержной экспрессивностью, наложило мощный отпечаток на все последующее развитие европейского художественного вкуса. Здесь же все было как будто еще невызревшее, непропеченное, хотя сама закваска казалась острой и оригинальной. Поразило нас и то, что в Гугуне не было никакой особо замечательной растительности. Пекинские парки – это серая, покрытая пылью чахлая трава и невысокие жалкие деревца, высаженные довольно далеко друг от друга и вплоть до нашего приезда не соизволившие дать ни цветов, ни листьев.

    Впрочем, возможно, это мое разочарование было связано с тем, что я уж слишком многого ждал от Китая. Китайцы сами ввели меня в заблуждение своей литературой и живописью. Кто мог ожидать, что в изображении действительности они проявят куда больше таланта, чем в ее преобразовании и украшении. Аромат цветущих садов Востока нужно вдыхать издали, не выезжая из Европы, и тогда весь этот Восток покажется цельным и прекрасным. Собственно говоря, этим и занимались наши великие европейцы, Гете, Байрон и Пушкин, создавая свой «западно-восточный литературный синтез». Гете сидел себе на Рейне, почитывая двухтомничек Хафиза или «Сокровищницу Востока» и работал над своим «Диваном», собранием стихотворений в восточном вкусе. Легкость обращения с материалом давало волшебную иллюзию глубокого и основательного проникновения в незнакомую цивилизацию:

    Orient und Occident

    Sind nicht mehr zu trennen, –

    то есть «Восток и Запад уж не разделить». Киплинг, родившийся и выросший в Индии, придерживался, как известно, другого мнения по этому поводу:

    Oh, East is East, and West is West,

    And never the twain shall meet –

    «Восток есть Восток, и Запад есть Запад,

    Вместе им не сойтись никогда».

    Осмотрев Гугун, мы отправились бродить по городу. Сам Пекин, в отличие от дворцовой его части, нас отнюдь не разочаровал. С этим городом свыкаешься как-то сразу и навсегда. Уже в самый первый наш вечер в Пекине, оказавшийся необыкновенно приятным, мы почувствовали себя здесь как дома. Стемнело довольно рано, и небоскребы мягко засветились в полумраке. По улицам беспокойно сновал народ, рядом с нами потоком двигались самые экзотические экипажи с оглушительными гудками, почти никогда не замолкавшими, и каждый проезжавший мимо рикша окликал нас из своей велосипедной коляски, произнося единственное знакомое ему иностранное слово «hello». Сильный ветер раскачивал крупные матерчатые фонари красного цвета, висевшие над каждым входом и ярко подсвеченные изнутри. В это время года в Пекине часто случаются пылевые бури, и то, что сейчас происходило, вполне могло сойти за одну из них. Порывы сухого и теплого ветра приносили с собой пыль, которая слоями оседала в городе, покрывая собой все предметы в нем. Это, наверное, доставляло изрядные неудобства местным жителям, но мне даже нравилось, потому что придавало городу особый колорит, как будто подчеркивая его патриархальность. Никогда я так остро не чувствовал свою связь с этой древней цивилизацией, как разглядывая взятую со столика на улице статуэтку Будды, сплошь покрытую слоем пыли. Пекинская пыль, стоящая в воздухе и медленно оседающая на все, что есть в этом городе, кажется мне лучшим символом «недвижного Китая» – таким, каким у нас являются наши бесконечные и безрадостные зимние метели.

    Нагулявшись по вечернему Пекину, мы направились в отель. На этот раз он показался нам совсем уже родным и домашним. На нашем этаже нас встретила усталой улыбкой девушка, стоявшая за своей конторкой. Две другие молодые особы разносили по номерам большие металлические термосы с кипятком. Взглянув на нас, они пролепетали свое заученное «hello» – и тут же прыснули со смеху, может быть, от смущения, а может, просто от непривычки общаться с такими странными существами. Бледнолицые братья (они же северные варвары) сдержанно ответили на приветствие и чинно проследовали в свой номер. Один из них (то есть я) потом долго сидел на своей кровати в глубокой задумчивости. «Может, стоило бы пойти, поговорить с ними», думал я. «Где еще встретишь таких хороших, славных девушек». Надо сказать, что хоть меня и многое поразило в Китае, но наибольшее впечатление, самое глубокое и неизгладимое, на меня произвели именно местные девушки. По сравнению с нашими они были… но об этом лучше рассказать в отдельной главе.
 
« Пред.   След. »



Популярное
Рекомендуем посетить проект Peterburg.biz. В частности, раздел литературный Петербург.
Два путешествия
В «Бесах» Достоевского между двумя героями, известным писателем и конспиративным политическим деятелем, происходит любопытный обмен репликами...
Подробнее...
Пелевин и пустота
В одном из номеров модного дамского журнала я встретил цитату из Владимира Соловьева, которая на удивление точно воссоздает мир Виктора Пелевина...
Подробнее...
Самоубийство в рассрочку
Культуролог М. Л. Гаспаров в своих увлекательных «Записях и выписках» мимоходом замечает: «Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется...»
Подробнее...